Свое место
Мама, ты что делаешь?! Зачем?! мне казалось, что я сейчас заплачу, наблюдая, как мать швыряет мои нехитрые вещи из шкафа на пол. Красное платье в белый горох, любимое, мгновенно оказалось у ног моего младшего брата. Саша потянул за пояс и тут же засунул в рот. Не трогай, Сашка, отдай, не надо!
Разнылся! Анна Дмитриевна набросила мои джинсы к остальному и резко захлопнула шкаф. Собирайся и проваливай!
Куда я пойду, мама?! На улицу ночью?! Ты что творишь?!
Могу делать все, что хочу! Это мой дом, а тебе здесь не место!
А я? Разве я тут не жила?
Нет, милая! Ничего у тебя здесь своего не было и нет. Мама подняла брата, вытерла ему нос подолом моего платья и отвернулась. Всё, хватит! Только нервы мне треплешь. Стоило мне начать новую жизнь, а ты мешаешь, как всегда!
Что я мешаю, мам? Объясни!
Ваську крутишь хвостом? Думаешь, я не вижу?
Мама! не выдержал я. Голос сорвался, Саша даже испугался и начал плакать пуще прежнего. Я почти рванулась к двери ведь обычно именно я его утешала, отвлекала от истерик. Новый муж мамы Василий Петрович не выносил детского плача, раздражался на все, что касалось ребенка. Я вырос в иной атмосфере забота да любовь со всех сторон и не понимал, что происходит с матерью в эти минуты. Вместо утешения брата, она просто вручала его мне и стремглав убегала к мужу.
Вот, взрослая уже, вот и занимайся! было её обычное “спасибо”.
Взрослая Еще вчера я был любимым сыном и баловался, а теперь будто чужой в собственном доме. За последние два года всё изменилось так стремительно, что я не поспевал осмыслить перемены.
Сначала инфаркт отца. Глупо и страшно: ведь можно было спасти, окажись кто-то рядом на остановке, когда ему стало плохо. Он был меньше пятидесяти, подтянутый, в хорошем пальто не похож на бездомного. Пролежал больше часа, всем вокруг было не до того Потом только женщина подошла: уж поздно оказалось.
Реакция мамы застывшая фигура, ни слезинки. Я рыдал, пытался достучаться, но не мог. Она провела отца, будто в прострации, потом заперлась у себя, оставив меня одного.
Друзей у семьи не водилось. Родственников и вовсе не было. Родители считали себя самодостаточными, гордились этим. Я тоже был недоволен, когда кто-то приходил: зачем, если нам и так хорошо?
Всё изменилось, когда я пошел в первый класс. Девчонок у нас было больше, поэтому я сел за парту с живой и бойкой Олей, у которой коса толщиной с руку. Я завидовал её косам: мои непослушные русые вихры никак не поддавались сколько мама ни пыталась заплести, все торчало солнышком, за что меня дразнили Одуванчиком.
К косе Оли я притронулся через пару дней, когда она, раздражённо отбросив волосы за спину, процедила:
Достали! Обрежу их к черту, даже если мама ругать будет.
Я погладил её черную косу и поразился: Ты что, с ума сошла? Такая красота!
С той поры мы с Олей стали друзьями. Её большая семья Лебедевых жила на окраине Киева, в старом двухэтажном доме. Когда я впервые попал к ним в гости, чуть не ослеп и не оглох от числа родственников сплошная суета, живой разговор. Я никак не мог разобраться, кто кому кем приходится. Мама Оли встречала гостей с порога, обязательно кормила, не отпускала голодными. Её сёстры и братья, несмотря на разницу в возрасте, помогали друг другу кто алгебру объяснит, кто учит печь блины. Даже младшие девочки замешивали тесто, а меня к плите мама пускать так и не решилась
У Лебедевых я понял: родственники это несложно и не страшно. На праздники куча подарков каждому ребенку, даже просто так, чтобы порадовать. Не надо ждать особого повода, чтобы сделать приятное любимым.
Моя мама не одобряла мою дружбу с Олей. К счастью, пока она была занята работой, я успевал после школы домой только поесть и снова сбегал в её гостеприимный дом, где всегда было тепло и уютно.
Когда случилась беда и умер отец, семья Оли не оставила меня: два её старших брата пришли, помогли деньгами, организовали дела, перевезли тело, успокоили меня и маму. Я по сей день помню: рядом были мужчины, которые могли подержать, взять часть забот на себя.
А как же иначе? объяснила потом Оля. Ты нам не чужой.
Через полгода Олина старшая сестра вышла замуж, а потом и она сама. Я не понимал: как так? Ты что, Оля, не рано ли? Ты хотела учиться, быть врачом.
Не рано. Родители выбрали. Я доверяю им. Это нормально у нас.
Я молчал не хватило слов. Она уехала в Москву учиться и жить с мужем, я почувствовал себя совсем одиноко.
Вскоре у мамы появился Василий, и я стала задерживаться на учебе и дежурствах не хотела возвращаться домой, где на меня стали поглядывать волком, где приходилось запирать двери и слышать недобрые замечания. Я устроился работать в больницу, чтобы еще реже бывать в этом доме.
Когда я проводил Олю на поезд, приехал домой и тут же нарвался на настоящий скандал. Всё шло к тому, это был вопрос времени, но выхода не было видно.
Я думал о словах соседки, когда она однажды на лестнице остановила маму:
У тебя, Аня, такие красивые дети! Саша, твой, и Леня! Какая красавица выросла! Невеста, прям хоть завтра! Как же так, не женихована ещё? Всё у тебя работает, не адаптируешь ты ее к жизни.
Может, вот эти слова так задели маму? Не знаю. После этого вечера она выгнала меня с тряпьем ночевать куда хочешь. Я судорожно запихивал вещи в сумку. Где теперь мне место? Звонить Оле бессмысленно у нее семья, ребенок, учеба. Кому я нужен?
Я оглядел комнату, взял фотокарточку отца и, проглотив слезу, спустился во двор.
Осень в Киеве наступила резко и пронзительно. Вечером, закутавшись в шарф, подаренный Олей на прошлый Новый год, я шествовал по проспекту к остановке. Вокруг редкие прохожие и большая дворняжка, которая выглядела более уверенно, чем я.
Я уселся на лавку, рядом приткнув сумку. Машина остановилась неожиданно, я напрягся:
Леня?
Артем!
Это был старший брат Оли, тот самый, который всегда выручал. Я чуть не расплакался от облегчения.
Что тут делаешь ночью с вещами? На работу?
В больницу, слабо отшутился я.
Артем посмотрел так участливо, что я выложил всё: про маму, про Василия, про то, что теперь, кажется, я на улице.
Ладно, садись, коротко сказал он.
Мы ехали молча по ночному Киеву. Было тепло, и в машине я наконец смог выдохнуть.
Лень, а в больнице ты ночуешь, а дальше что?
Не знаю
Вот, потому едем не в больницу.
Выходим у высотки в Шевченковском районе. Охрана, кованые ворота, третий этаж. Артем жмет кнопку звонка.
Открывает Ольгина бабушка Антонина Павловна. Статная, мать клана. Она узнала меня с места.
Ах, парень Оли! А что ж ты смотришь, как чужой? Проходи, родной, не стесняйся!
В доме было так уютно и тепло, что я сразу понял меня здесь ждут. Пока Артем что-то шептал бабушке, я уже скидывал пальто. Он ушел на прощание, оставив меня на попечение бабушки.
Давай, раздевайся, сказала она. В таком доме, как наш, чужих не держим. Твои слезы при мне теперь мои заботы, понял?
Я сдался, и впервые за весь вечер действительно зарыдал. Она посадила меня за стол, обняла и долго не отпускала. Голос её был глухой, в нем слышались привычные слова старого Киева такие надежные и понятные.
Ты думаешь, у меня не было трагедий? Потерь? спросила она потом, заваривая обжигающий кофе в турке. Жили мы в Миргороде, дом был полный. А потом началась война, отец погиб, мать Девочка, которую тогда спасла как брату теперь родная стала.
Я слушал, понимая: все мы ищем свой дом. Даже если бывали погромы, бегство, сожженные дома, всё равно человек ищет место, где ему будут рады.
Примусь тебя учить всему научу, как своих, сказала вечером Антонина Павловна. Ты мне за это потом спасибо скажешь.
Так и случилось. За пару лет я научился всему: пироги, борщ, консервация. Я стал своим.
Оля как-то приехала навестить родных.
Вкуснее моих! призналась она. Ты молодец, Леня.
Но тут я приуныл. Мама заболела, серьёзно. Я не мог простить её долго. Не смел навестить, хотя работал врачом в той же больнице.
О чём ты думаешь? спросила Оля.
Боюсь не простить, а потом будет поздно
Хватит обижаться, Леня. За братом будущее. Ты-то живёшь теперь хорошо, благодаря кому?
Я сдался и навестил маму. Она попросила прощения совсем другой человек, измученный и слабый. Убеждений прошлых не осталось, осталась только боль и тревога.
Умирала она мирно, словно ожидая, что я прощу и я простил. Потому что понял: обиды грызут нас изнутри сильнее любой болезни. Просто отпустил.
Сашу брата моего забирал сам, оформляя опеку, собирая справки, занимаясь жильём. Всё уладили с помощью Антонины Павловны.
Однажды он спросил у двери:
Мы теперь дома?
Да, Саша! Мы дома. Тут наше место, сказал я, ощущая, как всё стало на свои места.
Так я понял: дом это не стены, дом это те, кто готов принять тебя без оглядки, даже когда не прав. Не держи зла, сынок. Прости-ка и иди вперёд.
