Чужие стены
2 марта, Харьков
Вечер сегодня был каким-то особенно тоскливым. Я всё так же стояла у раковины, протирала одну и ту же чашку пятый раз уже, кажется. Влезла в привычные размышления, Виктор молчит у окна, за стеклом поздно темнеет и город будто застывает.
В голове зудит одна мысль, как надоедливый комар: у нас ведь уже и ложки своей нет. Всё по комнатам, по чужим полкам. А ложась спать, уже не о себе думаешь а не слишком ли мы громко смеёмся или включили телевизор после девяти? В своём же доме стесняемся. Смешно и горько.
Виктор вздохнул, даже не глядя на меня:
Гости, говорит тихо, просто гости мы теперь. В своей кухне.
Словно по команде, из комнаты племянницы донёсся приглушённый девичий смех, потом бас молодого человека. Они кино смотрели. На нашем диване, в нашей гостиной.
Сидим молча. Я с тарелкой, Виктор у окна. Мысли одни и те же: как так вышло? Как дошли до того, что боимся воду в туалете спустить, чтобы никого не потревожить. Всё начиналось так по-родственному, с душевными разговорами
Вспоминаю: буквально полтора года назад раздался звонок из Винницы сестра моя, Мария. Я тогда варенье закатывала, вся уставшая, волосы к вискам прилипли. Слышу её голос тихий, неуверенный. Маша так просто не звонит, если не дело важное.
Тань, привет, осторожно, слушай, помнишь Ирину, мою старшую?
Конечно помню, говорю, платок поправляю, что с ней?
Всё хорошо, не волнуйся. В институт поступила, в Харьков. На бюджет прошла, Присяжная наша, молодец. Только с общагой проблемы только через семестр будет место, если дадут вообще. Подумала Ты ведь с Виктором вдвоём, квартира трёхкомнатная Можно ли временно её прописать? Для справки в деканат, просто формально. Жить она снимать будет, не волнуйся, и не обременит.
В голове тут же заиграло двоякое чувство: и девочка своя, и опасно это прописка. Мама всегда говорила: прописанных потом не выпишешь. Виктор только головой качал:
Не надо никого прописывать, Таня. Ни родных, ни чужих никто потом не выписывается по-хорошему.
Но как тут откажешь сестре? Ирка, вон, учёная такая, с детства милая, я её на каждом семейном застолье помню. Как откажешь?
Маш, говорю, а точно она жить у нас не собирается?
Да ты что, смеётся, Ирке семнадцать уже, ей свобода нужна, она с девчонками комнату снимает, уже нашла, только прописка нужна для документов в вуз.
Я помялась, пообещала поговорить с Виктором. Он сразу напрягся:
Не надо, Таня. Пожалеешь.
Но я на следующий день всё равно позвонила Маше, совесть заела. Ирка, правда, позвонила через день: голос нежный, корректный, прямо как на радио.
Тётя Таня, спасибо, что нашли время выслушать, мне правда очень нужна помощь. Всё буду делать сама, обещаю ни хлопот, ни проблем.
Ну и как тут откажешь? Хорошая девочка, воспитание видно.
Всё приехала она с пирожками, мёдом и конфетами, рюкзак за плечами. Настоящая умница. Виктор, когда увидел её (высокая, худенькая, коса до пояса, улыбка как у Маши в юности), смягчился даже.
Сходили в регистрационный центр, подали документы, я расписалась как собственник, Виктор без энтузиазма. Временная регистрация на год. Получили печать, Ирка сто раз поблагодарила. Я думала: хорошо, помогли по-родственному, пусть живёт спокойно, а мы с Виктором свою жизнь дальше живём.
Как бы не так
Первые два месяца её видно и не было только поздравления по телефону. Я и расслабилась, сколько переживала зря.
В ноябре ранним утром звонит:
Тёть Таня, а можно я дня на три у вас перекантуюсь? Комнату снимать неудобно стало: соседка гуляет по ночам, приятелей водит. А мне готовиться к сессии, не получается нормально
Ну разумеется, отказать не могу. Вечером с рюкзаком появляется, на диване ночует, до утра корпит над конспектами. Спокойная, тихая. Только недели три так и осталась. Потом сессия, потом работа подрабатывает, денег стало жалко тратить на квартиру мол, ей стажироваться в будущем в Киеве надо будет, экономит.
Плачу за коммуналку, продукты свои приношу, уверяет. Просто ещё немного, очень прошу.
Виктор уже тогда начал рваться:
Таня, ну это что такое? Она живёт у нас, а я в зал вечером и шагу ступить боюсь.
Я виновата. Витя, ну как же Ирка ведь старается, работает, учится отлично.
К весне её вещи разрослись: на балконе коробки, в шкафу её платья, у холодильника полка вся её. Про йогурты, особое масло и её хлеб я молчу. По мелочи брала моё, потом приносила, но чувство, как будто не дома в коммуналке.
С Виктором между нами всё суше стало, он из дома уходил на рассвете, возвращался поздно. Я понимала лишь бы не видеть Ирку. А она сама тень, по утрам кивнёт, вечером тихо замирает с книгой. Тише воды, ниже травы а всё равно не своя.
И вот сидишь вечером на кухне, думаешь: теперь даже не знаешь, когда в свою же гостиную ходить можно, а когда неудобно.
Всё бы ничего, но потом она Артёма привела. Парень современный: высокий, худощавый, с бородкой. Учится он в Харькове, программированием подрабатывает. Ирка заявляет:
Мы учимся вместе над проектом, посидим пару часов, дядя Виктор ещё не дома
Я уже не сдержалась:
Ир, мы тут не общежитие открыли, гости не нужны.
Обиделась, конечно. Потом долго не разговаривали. Я мучилась вроде и правда, а вроде и нехорошо вышло.
Но после Артёма всё только хуже стало. Он приходить стал через день, засиживался до ночи, иногда ночевал. Виктор почти поселился на работе, якобы много дел.
Я как-то села с Иркой вечером:
Ир, осторожно, ты ведь обещала ненадолго. Уже год, а впереди ещё второй Тебе, может, комнату поискать получше?
Ирина в ответ только плечами пожала:
Всё подходит тут. Плачу, стараюсь помочь, никому не мешаю.
Но мы, Ир, уже как гости здесь, тихо сказала я. Мы же старше, должны понимать друг друга.
Я всё понимаю, спокойно отвечает. Но по закону у меня регистрация до августа, я имею право тут находиться.
Тут я и осознала: просить, стыдить, уговаривать бесполезно. Нет уже старших и младших, каждый за себя.
А дальше, как снежный ком. В мае Ирка пришла и заявила: прописывать будет Артёма, как близкого человека. Мы с Виктором чуть с ума не сошли. Виктор вызвал юриста, написал заявление в суд: на выселение и запрет на новую регистрацию.
Родня отвернулась, свои словно стены воздвигли. Только суд главный шанс был хоть что-то остановить.
Но пока идёт этот суд, мы так и живём: гостями на своей кухне, с чужими голосами из гостиной, с чужой едой в холодильнике, с чужими тапками у порога.
Сегодня сижу, жду, когда Ирка и Артём закончат ужин. Виктор у окна, усталый. Столкнулись в коридоре, даже не здороваемся особенно. Я решаюсь сказать:
Витя, может, продадим квартиру, купим однокомнатную? Пусть эти стены им останутся.
Он не спорит, только тихо:
Обидно безмерно. Свое отдавать
Перед сном лежу, прислушиваюсь к их голосам за стенкой. Молодые, всё у них впереди, они не вспоминают, что кто-то уступил им место, что дом этот строился на наших с Виктором мечтах, что каждый квадратный метр нам кровью и слезами достался. Теперь мы тут лишние.
Грустно и даже не плакать хочется а просто исчезнуть. Родное гнездо стало чужим. И домом больше не кажется. И силы уже ни на что не осталось.
Завтра начну собирать бумаги для суда, позвоню риэлтору узнаю, сколько стоит наша квартира. Виктор ночью держит меня за руку слова уже не нужны. Остаётся только надежда, что ещё где-то, пусть на новой однокомнатной кухне, опять появится ощущение дома. Даже если мы станем совсем одни.
3 марта, утро
Встала рано, заварила чай, сижу одна. За окном шумит машина город уже проснулся, но мне встаётся трудно. Пытаюсь вспомнить: был ли когда-то день, чтобы я так боялась собственного порога? Нет. Раньше всё казалось простым: помог и ладно. А теперь теперь только пустота.
Пишу это, чтобы не забыть. Дом не стены. Это тепло, свои запахи и голоса. А когда стены становятся чужими, ты перестаёшь быть собой.
