Просто идти дальше
************************
Сон с причудливым светом радуги начинался на огромной, терракотовой веранде в Подмосковье: небо было вовсе из янтаря, а в воздухе парили прозрачные медузы, вместо птиц. Девочка Аксинья непоседа с двумя веселыми косичками, развевающимися во все стороны, скакала босиком по дощатому полу. На щеках у нее рдел загадочный румянец, то ли приснившийся, то ли от жаркого обеда. Она вдруг увидела, как приятель брата загадочный Егор двинулся к выходу, будто унося за собой часть солнечного света.
“Надо не мешкать…” пронеслось у Аксиньи в голове, и ноги сами понесли ее следом, будто её резиновые тапочки стали волшебными лыжами. Она ловко перехватила Егора за руку, тонкими ладошками так, будто хотела поймать его весенний запах. Глаза её светились магниевым светом снизу вверх. Она рассмеялась прозрачно, как рекордные колокола в пасхальное утро.
Я никогда тебя не отпущу! Вот вырасту и стану твоей невестой! Обязательно! Только ты подожди меня!
Лицо Егора раздвинулось улыбкой, тёплой и мягкой, почти как овсяная каша в детстве. С удивлением и нежностью он посмотрел на эту безрассудную девочку, словно на свою позабытую мечту о вечном лете. Он неслышно пожал плечами и произнес:
Я подожду.
И осторожно как будто боялся расплескать её радость по полу потрепал её вихрастые волосы. Косички и в самом деле забавно затрепетали. Аксинья зажмурилась на секунду, затем выпустила ещё одну улыбку как монетку в фонтан.
А пока… прошептал Егор, склоняясь так низко, что кудри Аксиньи почти касались его щеки, учись прилично, слушайся маму с отцом. Чтобы звание невесты моей тебе по праву досталось.
Взрослый его голос звучал не строго, а как упрёк к облакам, мечтательно-дружески. Аксинья со всей серьёзностью, какой может обладать шести-семилетний ребенок, кивнула и сильнее сжала его ладонь.
Обещаю! Я буду лучшей!
Пахло овощами с костра, ливнями, невидимой рыбой издалека и чем-то леденцово-счастливым. Летний день был бесконечен, а мечты полностью возможны; даже золотистые шмели в саду покачивали головами одобрительно
************************
В другой части сна, призрачная Аксинья уже сидела в белой как мел комнате, уставившись в потрёпанную книгу по математике. За окном раскидистые тополя медленно тонули в сумерках, а в доме царила кладбищенская тишина: лишь из-за обшарпанной стены слышался голос Никиты её брата, который как будто пел телефонную арию.
Среди странных и прерывистых фраз, имя Егор прорезало пространство, как рябина мороз. Аксинья подалась к двери, приложила ухо к ней, будто хотела слиться с деревом, из которого дверь сделана. “Неужели…?” громко стучало сердце, подозревая, что речь там о новой девушке.
Дальнейшее случилось как во сне: Аксинья вскочила, как будто кресло было катапультой, и прильнула к двери, впитывая каждую интонацию. Почва под ногами будто съежилась реальность обратилась в неустойчивую воду.
Когда Никита вышел, девушка мгновенно выпрямилась: её выдал дрожащий подбородок.
У Егора новая? спросила она как под гипнозом, на выдохе. Голос тонкий, почти ненастоящий.
Брат усталым взглядом прошёл по ней. Не было в этом взгляде раздражения, только унылое принятие. Он видел, как она смотрит на Егора как человек на яблоко из райского сна, и вздыхал с болью.
Ну вот опять сказал Никита, облокотившись на косяк, будто держится за реальный мир. Шестнадцать тебе уже. Пора бы вырасти страдания по Егорке прекратить! Это же всё детское…
Но девушка распрямилась резче осеннего дождя, скрестила руки, глаза пылали упрямством.
Нет! выдохнула она, волосы всплеснулись огнём, как взлетевшие листья. Ты не понимаешь! Он меня полюбит, я точно знаю! Это не влюблённость, это настоящее!
Голос звучал отважно, а внутри всё равно сжалось воспоминания вонзились вовнутрь: как нищенскими монетками складывала взгляды Егора, его смех, улыбки в свою копилку.
Брат ничего не ответил. Он только погладил её по плечу, как бы говоря: “Никакие слова тебе сейчас не помогут”. Эта странная детская одержимость давно стала чем-то большим…
***************************
Следующий сон был залит бело-золотым светом: солнце ломилось сквозь сахарные занавески. Аксинья словно влетела в гостиную не по лестнице, а сквозь стены. Ее радость сияла так ярко, что у самой тени начинала кружиться голова; глаза её сверкали, как подмосковные звёзды в ночь на Ивана Купалу.
Не переводя дыхания, она кинулась к брату, который пил кофе, листая, казалось, рецепт лучшей жизни на планшете.
Он пригласил меня встречаться! выкрикнула она, не справившись с торжеством, и кулачки её сжались сами собой. На день рождения шкатулку принес. С гравировкой, как в старом фильме! Сказал: раз я уже взрослая, значит, можно признаться в любви. Егор меня любит!
Она подпрыгивала, едва ли не взлетая над полом, поправляла косы (ими теперь гордилась), а смех её дробно разносился по комнате.
Никита встал и покивал слабо, как будто поздравлял сам себя с долгожданной развязкой. Он давно ждал этого момента и для сестры, и для лучшего друга. Последние месяцы Егор тщательно узнавал всё про Аксинью: и когда свободна, и что любит, и куда мечтает поехать.
Пусть будет счастлива, повторял Никита, улыбаясь. Он знал Егора честным, верным. И теперь, когда счастье разлилось рекой по квартире, он только обнял сестру:
Поздравляю, сказал он просто. По-настоящему рад за вас.
Объятие, как ритуал возвращения к жизни. А где-то в углу мурлыкал кот Семён, солнечный и довольный, как будто и ему досталось счастья на долю
************************
В следующей главе сна всё станцевало иначе: больничный коридор, выкрашенный в пыльные оттенки, в окне дождь вместо света, а сама девушка, будто из другого мира, уставилась в никуда, не видя ни прохожих, ни работников медицины.
Пальцы как лёд, одежда давит, волосы рассыпались по плечам. Она больше не человек, а кукла, выдохшая весь воздух. Слишком много всего произошло: только вчера утро, эскизы к свадьбе (цвета лент, тюль, улыбки), а сегодня Егора унесла нелепая, как сон, авария; грузовик, чьи-то крики, быстро затихающие, ломанные металлы на века.
Все исчезло за одну секунду. Остались только пустота и обрывки памяти. Боль оросила старые стены.
Появился Никита: его лицо подслеповато-бледное, глаза вымыты слезами; садится рядом, обнимает сестру, сам едва держится, чтобы не упасть.
Аксинь, поговори со мной просит он, шёпотом, чтобы не вспугнуть невидимую нить.
Аксинья медленно поворачивает голову; в её глазах холодно и больно, как на дне январской проруби.
О чём? голос у неё чужой, будто произносит не она, а кукла на подставке.
Да хоть о чем шепчет брат, теплее сжимая плечи. Поплачь хоть немного, не держись!
Она еле заметно качает головой. В её теле нет ни дрожи, ни слёз, одна лишь изношенность.
Не могу, отрешённо произносит Аксинья, нет ни слёз, ни даже желания жить.
Слова летают по больничному коридору, как железные комары, и Никита едва держится, чтобы не закричать тоже. Ему нельзя быть слабым сейчас слишком многое на кону.
После этих слов девочка становится совсем незримой; никого не слышит, ничего не чувствует, будто растворенно во сне. Врачи укол делают и ночь обнимает её без снов.
Очнулась комната знакомая, но как будто игрушечная, неверная: занавески в горошек, полка с книгами, все будто из другого мира. Мама рядом; Никита разговаривает приглушённо о ней, о ней
Время лечит, говорит мать, но слова каменные: и сама не верит. Последние годы у дочери было одно дыхание на Егора, его улыбку, его голос.
Аксинья слушает, но не может даже палец пошевелить. Внутри осталось пустое место, как после вырезанного органа.
Мать гладит руку дочери пытается передать частицу оставшейся воли, но тишина лишь тикает часами как на кладбище надежд.
************************
Девять дней Сорок дней Время стало густым вареньем, его нельзя есть, можно только липнуть. Аксинья с подогнутыми ногами на старом подоконнике смотрит вниз, в двор кичится корявой лавочкой: тут Егор делал предложение, тут были шёпоты, дрожащие руки, слёзы у обоих.
Теперь лавочка стала чернильным пятном; зима пришла и смыла жизни.
Аксинья, поешь? настойчиво спрашивает мать; пальцы у неё ледяные, старается не плакать.
Не хочу, ровно, не поворачивая лица, не кому отдавать силы.
Мать как ломанная трость: слова ударили и отняли дыхание. Молча идёт к двери взгляд тревоги и боли. Никита жмёт кулак: всё видно, всё понятно.
Специалист нужен, шепчет мама, будто священник после исповеди.
Доктору Ковалёвой позвоню, кивает брат, уже держа телефон решение есть, эмоций нет.
В комнате всё так же тихо, будто не осень за стеной, а другая планета. Время вязкое, вечер плавно остывает, а Аксинья всё так же часть окна, часть стены, часть времени.
Наступает ночь бледная луна, холодные отблески; Аксинья с трудом поднимается, ложится под одеяло. Сон приходит странный.
Перед ней Егор: в той самой серой толстовке, строго, но с любовью.
На себя посмотри! голос его режет, как нож холодец. Ты жить забыла.
Она хочет к нему прикоснуться рука сквозь туман.
Я не могу без тебя, шепчет.
Можешь. Всегда умела. Тебя жду там за облаками. Живи дальше.
Он исчезает, как рассвет на фотографии; но шёпот остаётся:
Живи, Аксинья Обещай.
Её подушка мокрая от слёз; она кричит на самом деле, не во сне. Родители высыпаются, Никита рядом.
Где болит?! волнуется он; мать жмётся к дочери.
Та только рыдает, беззвучно, переживая потерю. В голове слова Егора: “Живи, обещай”.
Сквозь боль она едва слышно говорит:
Я обещаю
Мать качает её, как маленькую, Никита кладёт руку на плечо. Не знают, что сказать только рядом быть могут.
А Аксинья, вспоминая призрачные слова Егора, думает: если он просит жить может, я смогу. Ради него
**************************
В одном из последних сна рамки сдвинулись совсем: семья собралась вечером, чай как символ, но чашки не тронуты. Пора что-то менять.
Переедем, говорит Никита низким голосом. Тут всё напоминает, больно
Аксинья сидит комком, не сопротивляется, не спорит. За окном дождь размывает контуры.
В другом городе легче, поддерживает мать. Новые люди, новые улицы
Куда? тихо спрашивает девушка.
В Киев, отвечает Никита. Работа есть, жильё найдём.
Институт найдём, всё устроим, говорит мать. Главное тебе легче.
Перед глазами у Аксиньи общие с Егором улички, лавочки, школьный двор. Сердце болит, но решение приходит:
Давайте переедем, выдыхает она, впервые сама принимает решение.
Последующие дни суета сборов, пустые коробки жадно впитывают последние её воспоминания.
В день отъезда балкон, прощальный взгляд. Щемит, но она шепчет внутри: “Я справлюсь”.
В Киеве встречает хмурое небо, но внутри комната чистая, белая. Аксинья долго смотрит в окно, на незнакомый мир нет прошлого, есть только чистый лист.
Поначалу она живёт автоматом: скучает, тяжело. По ночам снится Егор улыбается, как всегда подбадривает.
Но появляются новые детали: весна в парке, бариста в кафе запоминает её привычки. Крошечные шаги под песней ветра.
Аксинья знает: забыть невозможно. Но жить дальше ответить на просьбу Егора.
Она ходит на занятия, помогает маме, иногда гуляет по улицам с братом. Каждый день испытание, но в каждом дне теперь есть новая деталь: ещё одна мелкая трещина на старых стенах. Она держится.
Где-то там, в сумеречной подмосковной памяти, Егор смотрит на неё.
Он гордится: ведь она живёт.
