Мне снилось, будто мне всего лет пять или шесть, даже школу не начал, а начало девяностых годов, вокруг провинциальная Россия, всё зыбкое, окутанное утренним туманом. Заблудились в нашей маленькой деревне под Воронежем два новых старика баба Варвара и дядя Алексей Тимофеевич. Дом у них как коробка из детского конструктора: два окна, низкая крыша, беспокойная тень огромного сада, который они оба не тронули ни лопатой, ни словом. Овощи растут сами, будто забытые вещие сны, а им, по старости, всё это не до дел.
Каждый их день неотчетливый маршрут: то в сосновый лес, где деревья шепчутся с облаками, то к реке, куда по вечерам стекаются запахи прошлых жизней, то иногда в областной центр за хлебом да гречей, купят что-нибудь за десяток гривен, принесут в корзинке. Живут незаметно, как будто их вообще никогда не было. В гости не ходили. К нам только за молоком, через дорогу, через глубокую лунную колею на проселке. Тогда у родителей моих хозяйство было великое, да сами мы небогато жили; потому бабка Варвара склонялась ко мне и шептала в ладонь: то шоколадку, то полосатую тетрадку, а иной раз даже крохотную купюру: «Потрать на что-нибудь хорошее». Детей у них не было никогда.
Пробежали ли три года, ли четыре в моем сне все границы размыты вдруг однажды зимним вечером, когда воскресное «Время» погасло в телевизоре, кто-то невидимый, будто бы с той стороны стекла, мягко постучал в окошко. Это была бабка Варвара лицо её насквозь промокшее от старости; и сказала едва слышно: «Алексей Тимофеевич умер». Среди закрученных образов сна мы всей семьей помогаем ей похоронная зима, лунная дорога, неуютный автобус до кладбища.
Без дяди Алексея бабка Варвара будто затонула в тоске, тяжело болела, почти никуда не выходила, жила в полутени, как забытая чашка на подоконнике. Мы её навещали едва ли не ежедневно. Она кучеряво рассказывала мне будто бы речь её текла не словами, а цветными картинками из её молодости: как с дедом на заводе горбатились полвека, как потом квартирой в Днепре племяннице уступили и переехали ближе к земле, думая, будто в деревне легче дышать.
Прошла зима, и наступила весна воздух стал прозрачнее, как акварельная лужа на асфальте. Вот однажды зовёт меня бабка Варвара, и вдруг показывает мне в коробке странного ползущего щенка, почти прозрачного, будто бы он вырезан из кусочка облака. Я всегда собак побаивался, но этот малыш серый, как забытое в снегу солнце, пронзил моё сердце невидимой стрелой. И я полюбил его нелепой, щемящей любовью:
Я сидел на полу, осторожно гладил щеночка одним пальцем, а бабка Варвара покачивалась, глядя попеременно на меня и на кроху, и улыбалась впервые за долгое время, высунув наружу свой беззубый, скромный смех. Говорила: «У нас с дедом ни детей, ни зверей не было. А теперь совсем одной тошно. Я его сегодня за рынком в райцентре нашла выбросили в снег на мусорку. Посмотри, какой он славный!»
Щенок был настолько крохотным, что боялся даже смотреть ему в глаза казалось, если подую, исчезнет. «А как же его кормить? Он ест?» спросил я, еле сдерживая слёзы.
Молока подогревала, а он не пьёт сам к соске по младенческому надо, а у меня нет. Завтра уж куплю в аптеке, прошептала бабка Варвара, виновато.
Снилось, что я с невероятной скоростью выхватил соску из пасти спящей сестрёнки; щенок был совсем новорождённым кожа да кости, чуть тёплый. Я учился кормить его прямо с руки, боясь, что малый уплывёт в ту дымную сторону, откуда пришёл
Целую неделю ломали мы головы с бабкой Варварой как назвать щенка? Она хохотала, хотела звать его Чубайс, за рыжие уши, а я кипел, стоял на своём: «Тишка!» тихий да незаметный, да мы сами, склоняясь рядом, были тише мышей. Так щенок стал Тишкой, Тишей, Тишечкой как только ни крути.
Вместе мы выходили его до самого лета: тёплое молоко, еда, забота. Когда стало тепло выпустили его гулять по двору. Тишка был болезненным, слабым, будто его полоумная судьба сама кидала во все стороны. Я приходил после школы, играл с ним на старой крыльчатке, а бабка Варвара, сидя рядом, смотрела на нас чуть-чуть счастливее, чем когда-либо прежде.
За лето Тишка подрос, но оказался мелким не ростом, а статью; двадцать пять сантиметров над землёй, не больше. Мы бродили с ним по утрам ловить рыбу, пасти коров, а он, если я был занят, крутился у ног бабки Варвары. Она с появлением Тишки сама преобразилась: стала заботливей, разговаривала с собакой, читала книжки о зверях, готовила ему кашки, как для ребёнка.
Прошёл год, другой, третий, пятый. Всё это время Тишка жил у бабки Варвары, но по утрам прибегал к нашему порогу, дожидался меня шёл со мной до школы, что аж в соседней деревне, три километра по сонной пыльной дороге, а потом к двум дня снова встречал, будто маленький сторож у ворот будущего. Весна, зима, слякоть Тишка всегда был рядом. Школа та была девятилетняя, и чтобы учиться дальше, мне пришлось уезжать то ли поступать в город, то ли в райцентр, жить в интернате.
Всё во сне смазано но когда настал день отъезда, я сидел на крыльце у бабушкиного дома, обняв Тишку, и рыдал. Варвара тоже плакала: «Забери его с собой, если так тягостно расставаться» «Куда же мне с ним? Тишка ваш, береги его ради меня. Мама к вам каждый день ходить будет, а я всегда звонить буду» Как оторвался наш «Метеор» от причала с палубы я ревел навзрыд; Тишка бегал по мокрым доскам, не отводил от меня печальных глаз, словно не понимал почему твой человек бросает тебя.
Учёба в аграрном техникуме набросилась на меня, как ночная буря: книги, предметы, новые лица. Друзей не было, кроме одного-двух знакомых из деревни, с которыми по вечерам переговаривался по душам.
Под Новый год звонит ночью мама: «Бабка Варвара совсем плоха, неделю не встаёт, Тишка не уходит от неё ни на миг». Я бросился домой. Сердце задрожало, когда увидел: старушка исхудала, а собачонка сидит у её койки, головой уткнувшись в одеяло, и тихо скулит. Бабка Варвара гладит его дрожащей рукой он ли последний её ребёнок, или она его последняя семья? Судьба всё ближе подбиралась к ним обоим.
После Рождества я снова уходил кто знает, увижу ли бабку Варвару когда-нибудь опять? Тишка провожал меня только до крыльца, не в силах покинуть больную хозяйку. Я чувствовал во сне боль щенка он старался быть заботливым сыном для подлёжившей бабки.
В феврале бабка Варвара умерла.
Обыватель спросит горько ли шестнадцатилетнему парню по какой-то бабке и её собаке? Не всякому понять терять единственное родное существо в детстве, а взамен получить верность собачью, временную, ранящую сердце до скрипа. Ведь этот пёс переживёт тебя, но боль вашей разлуки навсегда останется у него внутри.
Домой я попал только после весенних экзаменов, в самом конце мая. Тишка пропал незадолго до моего возвращения никто не знал, куда делся. Мама рассказывала: на похоронах он бегал вокруг могилы, пытался запрыгнуть, а мужики его выталкивали. Потом повезли в наш дом, отец даже смастерил ему будку тёплую. Но Тишка жить у нас не захотел: всё крутился в палисаднике у бабки Варвары; а в один майский день исчез, будто унесённый ветром.
Лето я ходил по окрестным сёлам, спрашивал у людей про Тишку, показывал его фотографию. Никто не видел. Наверное, думал я, он ждал бабку Варвару, а когда понял, что она не вернётся, отправился её искать.
В августе, словно солнце проткнуло пелену сновидения, мы всей семьёй поехали на кладбище в старую Лыбединскую рощу. За пятьдесят километров от дома ни в голову мне не приходило искать Тишку так далеко. Но стоило выйти у церкви, смотрю из-за могильной рощицы, расталкивая невидимые тени, бежит мой Тишка, язык наружу, хвост винтом, уши веером на ветру.
Я упал перед ним на колени, слёзы из глаз будто вдруг стал маленьким.
Тишка, Тишечка, где ж ты был? Всё лето я ходил тебя искал, а ты вот где
Он лизнул мне лицо, прыгал, лащился, тонкий исхудавший, грязный, но живой. Всю еду, что мы взяли на кладбище колбасу, пироги и хлеб вывалил перед ним, он ел и не сводил с меня глаз.
Это ваша собачка? спросила женщина, выходя из церкви.
Его это Тишка, его, ответила мама, вытирая глаза платком.
Я тут в церкви работаю, оживлённо сказала женщина. С конца весны уже приметила вашего пса. Он на одной могилке всё время живёт, лапами яму разрыл, что крест уж вот-вот падёт. Я зарывала, а он опять роет.
Мы сразу поняли это могилка бабки Варвары.
Обшарпав венки на других могилах, мы всей семьёй молчали. Тишка не отходил от меня, только смотрел туда, где покоится бабушка. Могила бабки Варвары вся была изрыта его лапами со стороны её головы. Мы поправили крест, мама положила цветы. Я, сидя на корточках, обнимал Тишку, он жалобно смотрел то на меня, то на землю, лизал слёзы с моих щёк.
Отец вдруг сказал: «Не заставляй его ехать с нами. Может, он хочет тут остаться. Пусть сам решит».
Но как бы я хотел, чтобы он был с нами, сказал я, ведь осенью и зимой Тишка тут погибнет ему уже почти десять лет
Когда мы уходили с кладбища, он метался между могилой бабки Варвары и дорогой, оглядывался, будто выбирая, где остаться. А когда мы сели в машину, он резко бросился ко мне на колени.
Тишка, родной мой, больше я тебя одного уже нигде не оставлю, прошептал я ему в мокрую от слёз шерсть, и сон мой обернулся тёплым светом.
