С того дня, как у Миши забрали самое ценное, он больше не возвращался к своей будке. Теперь он спал прямо на холодной, промерзшей земле, обнимая лапами шершавую глину. Еды практически не притрагивался. Не откликался даже на тихий голос своего единственного, оставшегося напарника, Сергея…
В Донецке наступил ещё один ноябрь, суровый и неприветливый, с каждым днём всё гуще надвигался тяжёлый, тусклый туман, изредка проламываемый гудками троллейбусов. Люди кутавшиеся в серые, изношенные пальто и основные, шерстяные шарфы. В воздухе чувствовалась настойчивая тоска о том, что скоро зима вступит в права.
«Интересно, когда в мою будку кто-нибудь наконец навалит сено?.. Шерсть у меня густая, но кости по ночам стынут так, что зубы сводит», думал Миша, вытянув лапы, словно корни, прямо на сырой бетон.
Он рассеянно следил за грузчиками, что волокли коробки через двор, перегружая их в исцарапанные, ржавые «Камазы» с едкими выхлопами. Старого пса уже никто не замечал даже взглядом не проводили.
Эй, что развалился! зычно и невзначай с угрозой окликнул его охранник, возникший будто из марева: вылез из подсобки с сигаретой. Тебя сторожем держат, а ты как уличная шавка тут лодырничаешь! Вот тебе на!
Он зло плюнул рядом и заторопился обратно. Его имя было Валерий. Он не любил Мишу с самого детства беспричинно, будто тень перенесённая из другого мира.
Спустя время к воротам подкатила темно-оливковая «Волга». Миша поднялся, словно по команде, будто тянули его невидимые нитки.
Здорова, старина, негромко сказал Сергей, сутуля плечи в простецкой кепке. Приехал тебе уют наладить.
Сергей всегда был в суете, вечно всем помогал, да и кормил Мишу почти как сына. В этот раз Сергей вытащил из багажника душистое, свежее сено, туго запихал его в будку, усердно, будто строил уголок покоя, а потом принёс горячей гречки с обрезком мяса дымящейся, как дыхание. Миша всё съел до последнего крупинуса. Сергей забрал миску, улыбнулся тепло сквозь усталость, и только тогда уехал.
Ночью торжественно накрывалось небо, и Миша, подчиняясь усталости, поплёлся к будке. Выгребать тепло, забыться. Едва ступив носом к щели, заметил: в глубине сена горят два зелёных, неестественно больших огня, будто гигантские бирюзовые перья.
Раздалось хищное шипение. Там, внутри, в дрожащей темноте сидела худющая кошка, чёрная как уголь, с круглыми, гипнотическими глазищами. В её взгляде таилась угроза и искушение.
«Не подходи. Укушу не заметишь, как сгниёшь в одиночестве!» будто слышалось Мише через сон.
И тут Миша, несмотря на пустоту в сердце, ощутил странную радость. Присутствие другой жизни наполнило его ветхий, увядший мир.
«Подумаешь, теснота вдвоём не пропадём», решил Миша и осторожно двинулся вперёд.
Кошка в долю секунды превратилась из тугой струны в хлыст и полоснула воздух лапой, когти блеснули. Михаил вмиг отступил.
«Хорошо. Переночую напротив», без драмы подумал пёс и тяжело лёг прямо у входа.
Утром, ождав завтрака, Миша зажмурился от проблеска надежды. Повернувшись, он увидел: кошка спит клубком, тонкая, беззащитная, но сон её крепок, будто никого нет рядом.
Валерий вышел унылый, злой, бросил Мише какую-то корку чёрствого хлеба и старую шкурку от колбасы и тут же исчез. Мише в таких случаях частенько болел живот, но сменить блюдо было некому.
В этот раз Миша заметил, что рядом с миской уже кошка. Она ела с небрежной важностью, игнорируя правила. Миша старался поделиться хлебом и даже отломил кусочек, выкладывая ближе.
Весь день они поглядывали друг на друга: кошка с ледяной насторожённостью, пёс с мягкой тоской.
Под вечер Валерий снова бросил крошки, увидел животное и в ужасе вскрикнул:
Ведьма ты проклятая! Провались отсюда!
Кошка вспорхнула за Мишу он только тогда ощутил храбрость. Оскалился, стал шире, взгляд угрюмее. Валерий предпочёл не ссориться и ушёл, бросив взгляд мимо.
Кошка посмотрела с уважением больше ничего не требовалось.
Ну вот, подумал Миша, раз так, пусть будет Ведьма.
С стужей ноябрьской Ведьма уже не таилась, а забиралась в сено к Мише. Он осторожно заглянул в будку, она сомневалась, но впустила делая, будто нехотя. Всё казалось зыбким, как мираж: две одиноких души лежали, прижимаясь друг к другу, сны их становились мягче.
Сергей, увидев пару, сперва не поверил глазам. Потом понял между ними связь, давняя и настоящая, которую не разрушить: разлюбил бы не спал бы так рядом. Сергей заботился о Ведьме теперь: свозил её к ветеринару (туда, где пахло стерильностью и странной медициной), расчёсывал спутанный подшерсток, приносил катастрофически вкусные клёцки. Кошка бодрела каждым днём.
Но Валерий, ведомый зловещими снами и странной суеверной злобой, решил: чёрная кошка к беде. Он тайком попытался травить её, но Мишины ноздри были всегда начеку не допустил беды.
В одну ледяную ночь, когда иней сковал всё, Миша вылизывал царапины Ведьмы (та где-то забредала и постоянно возвращалась рассечённой), вдруг почуял опасность запах огня.
Вскочил, заревел: пламя металось вдоль склада, сны стали реальными. Валерий суетился, выронил телефон. Ведьма, хромая, носом подвинула аппарат охранник схватил его и, ругаясь, вызвал пожарных.
Потом пожар догорающий, тлеющий. Валерий глянул из-под суровых бровей на кошку: предсказал беду. Стукнул ботинком по земле и исчез.
Через день-другой Миша услышал голос за дверью:
От такой только проблемы. Надо её увезти куда-то да и всё, уговаривал Валерий своих мрачных коллег.
А что? Отвезти в лес и пусть делает, что хочет, задумчиво соглашался другой.
Сердце Миши отчаянно ударилось он прижался ближе к спящей Ведьме.
Ты, Валерий, лучше помолчи. Кошке и тут не сладко, строго вставил слово Сергей.
Утро наступило мягко. Миша проснулся и не нашёл Ведьмы. Он грубо разрывал сено, потом выбежал во двор нигде её не было.
Только чёрный пакет, болтающийся на ветру у сторожки.
Дверь хлопнула. Валерий злобно выдохнул:
Зачем пришёл, дуралей? Искать некого! В лесу теперь твоя подруга.
Миша смотрел, ища хоть что-то человеческое в лице Валерия. Тот оскалился и швырнул: «Может, уже и подохла»
Следующее утро застало Мишу недвижимым: огромные хлопья снега укрывали его, будто ватное одеяло. Внутри осыпалась тишина. Старый пёс уже не чувствовал ни холода, ни боли. Он не поднимался в будку, спал прямо у земляного холма, не слышал ничего, кроме пустоты.
Сергей пришёл, сел рядом:
Миша… Ведьма теперь там, где светло, тепло и спокойно. Веришь мне? гладил его по загривку мягкими руками.
Миша, затерянный, вспоминал полузабытые слова: он слышал, что его почти хотят списать. Сменить. Лишить смысла быть нужным.
Снег нёсся волнами. Миша медленно закрывал глаза. Последняя мысль: «Может, не открывать их больше никогда? К Ведьме»
Мир ощутимо таял, в тишине проступил голос словно звёзды заговорили:
Вставай, старина. Поехали.
Сон становился всё нелепее: запахи смешивались с музыкой из далёкого радио, салон машины Сергея был пропитан давно забытой теплотой. Миша уснул на седенье, а сны его были странными, слегка переливчатыми: дом плывет куда-то в запахе хлеба и навоза…
Они остановились у нового дома неподалёку от Мариуполя. Сергей снял Мишу с сиденья:
Теперь тут будешь жить, друг.
Миша едва шевелил хвостом всё происходящее было словно под водой. Но Сергей знал: ему нужно только тепло и немного времени.
Не переживай, старина! подмигнул Сергей, открывая дверь.
В предбаннике пахло чудом. Запах был нерушимо знаком. И вот оно: на подоконнике сидела Ведьма. Чёрная как ночь, живая, настоящая с глазами, в которых смешались и страх, и счастье.
Я ведь говорил, она в лучшем месте, загадочно усмехнулся Сергей. Неужели ты поверил той чепухе, что её бросили?
Но и Миша, и Ведьма уже ничего не слышали они рассказывали друг другу о снах, и только им двоим был понятен их язык.
Вечером, когда утихла быстрая радость, Миша задумался: что же, в самом деле, значит Ведьма? Он почти спросил, но потом передумал. Глупо разменивать счастье на слова.
«Ведьма моя подруга. Да и что ещё искать в этом странном, зыбком мире, где всё кажется одним большим, затянувшимся сном».