Она похоронила мужа, выстояла одна, подняла хозяйство а потом соседка открыла рот.
Сообщения и письма
А теперь скажите мне, Зинаида Семёновна, обратился я к ней, скажите при всех, за что вы меня оклеветали? Что я вам сделал плохого? За что вы так со мной? Ответ, который я услышал, изменил всё.
Она похоронила мужа, остался один, хозяйство на себе вытянул а тут соседка языком прошлась.
Одна сплетня. Всего одна. И уже продавщица в магазине смотрит с жалостью, фельдшер жмёт руку: «Держись». Все вокруг что-то знают, а ты и понятия не имеешь в чём дело.
Светлана могла бы промолчать. Но она встала при всём селе и напрямую спросила:
За что вы так со мной?
Ответ, который она услышала, всё изменил.
***
Земля тем утром пахла остро, тревожно будто перед большой бедой или переменой.
Вышел я затемно, ведь коровам всё равно, что у тебя на душе камень или праздник. Молоко приходит вовремя, и попробуй только опоздать.
Роса ещё лежала бисером на траве, и подумал я: вот как устроено каждое утро земля умывается, начинает заново, будто вчерашнего и не было. А у человека так не получается.
Человек тащит за собой всё прожитое, как лошадь везёт телегу. И хорошо бы добро ан нет, больше грязи, обид и неотпущенных слов.
Четвёртый год живу я в Краснограде один, если не считать скотины.
Муж Егор скончался внезапно сердце прихватило прямо в поле, когда он сено переворачивал. Нашли его к вечеру, когда солнце за горизонт садилось, а лицо у него было спокойное, будто заснул он, устав от работы.
Может, так и лучше не мучился, не видел, как уходит жизнь.
После Егора остался я один с фермой двадцать коров дойных, телята, хозяйство. Много кто тогда советовал: «Продай всё, Саша, езжай к сыну в Харьков, что тебе тут пропадать?» Но не получилось.
Не из упрямства хотя и оно не без того. Просто тут Егор в каждой доске, в каждом бревне, в каждом ряду картошки. Тут всё наше жизнь, все прожитые годы. Как же я это брошу, кому оставлю? Вот и живу.
Встаю в четыре, ложусь в десять, спина ноет, руки к осени деревенеют от холодной воды, а всё равно живой. Радуюсь каждому телёнку, каждому ведру молока, каждому рассвету над нашим Днепром.
Про Зинаиду Семёновну, соседку, я думать не хотел.
Жила она через пару домов в старой мазанке, ещё дореволюционной; вдова давно, растила сына Павла. Тот вырос, конечно, уже под сорок, но в селе всё равно так и звали Павел Зинаиды.
Парень он был хороший, работящий, но несчастливый какой-то. Женился, да жена через пару лет сбежала в Киев «Не могу тут жить, с ума сойду». Он её не держал.
А Зинаида Семёновна без сплетен жить не могла.
Всех в селе перемоет косточки только тогда ей легче становится, ощущение важности приходит. Я раньше внимания не обращал, мало ли кто что болтает, дел хватает. Но в последний месяц что-то переменилось.
Началось по мелочи. Захожу как-то в магазин за хлебом, а продавщица Люба смотрит странно, сочувственно, будто уже на одре смертном я или что стряслось.
Люба, чего ты так смотришь? спрашиваю.
Она мнётся, глаза в сторону:
Да ничего, Александр Сергеевич, ничего.
Потом фельдшерша Надежда Петровна при встрече руку жмёт, говорит:
Держись, Саша, мы за тебя горой.
Я удивился что произошло?
А вот что. Зинаида Семёновна разнесла по селу, будто я молоко подделываю дескать, воды лью, известь тру, чтобы жирность повысить.
Ещё и сыр мой, который я на базар в Полтаву вожу, якобы просрочен, только бирки переклеиваю.
Думал ну женщины помелят языком, да и забудут. А тут это тебе не просто сплетня, это по сути удар. Всё, что я строил годами, одним нехорошим словом перечёркивается.
Неделю ходил из рук вон. Не спал, всё думал: за что? Чем обидел я Зинаиду? Не ссорились особо, здоровались всегда.
На похоронах Егора была, соболезновала, даже слезу пустила.
Потом злость накатило. Такая правильная мужская злость, после которой силы прибавляются. Встал утром и понял нет, так не пойдёт! Не для того скотину кормил и пахал, чтоб кто-то вот так на меня
В субботу в Доме культуры были собрания обсуждали ремонт дороги на Харьков. Народ собрался почти весь, человек шестьдесят. И Зинаида Семёновна, конечно, тут как тут, в первом ряду, губы сжала, глаза довольные, масляные.
Дорогу обсудили, я встал. Голос дрожал, колени тряслись, но встал.
Слушайте, люди, говорю, позвольте мне слово.
Голова сельсовета, Григорий Васильевич, кивнул, и я начал. Сначала сбивался, потом разговорился. Рассказал, что слышу про себя в последнее время.
Это ложь от первого до последнего слова! Молоко моё каждую неделю лаборатория проверяет, вот документы. Сыр мой в три магазина берут, никто не жаловался!
Скажите-ка мне, Зинаида Семёновна, повернулся я к ней, скажите при всех: за что вы меня очернили? Что я вам сделал? Чем обидел?
Она сидела лицо у неё на глазах менялось: то белое, то пятнами, то с краснотой.
Да я ну что ты Присказала только то, что слышала забормотала.
От кого слышала? не сдавался я. Назови, кто вам это рассказал!
В зале тишина такая, что муху услышать можно об стекло.
Ну ну, люди говорили
Растерялась совсем, но вдруг выкрикнула:
Чего вы все на меня смотрите? Я что, виновата, что у него жена умерла, а он теперь с какой-то да живёт?!
Я опешил.
С какой да? Я ж один как перст.
Это твой Павел-кавалер? вдруг раздался сзади голос.
Это баба Прасковья отозвалась у нас в селе всё знает.
Павел ему по хозяйству помогает так теперь это кавалером зовётся?
Тут Павел поднялся. В углу сидел молча, не заметил бы, если б не поднялся высокий, плечистый, лицо будто картошка варёная красная, кулаки сжатые.
Мама, тихо сказал. Мама, что ты наделала?
Зинаида Семёновна к нему, руки протягивает:
Пашенька, сынок, я ж для тебя, хотела как лучше! Она ведь тебя затянуть хочет, эта
Замолчи! крикнул он так, что даже председатель вздрогнул. Замолчи, слышишь? Ты же понимаешь, что натворила?! Человека оскорбила! Честного человека! Он работает как вол, хозяйство тянет совсем один А ты его грязью!
Он ко мне повернулся в глазах у него что-то новое, непривычное.
Александр Сергеевич сказал он тихо. Извините маму. Она не со зла. Она от ревности, от глупости женской. Она боится, что я уйду от неё, к вам уйду. А я
Растерялся, рукой по лицу провёл.
А я вас на самом деле люблю. С давних пор. С того времени, как вы только приехали с Егоровичем, земля ему пухом. Я пацаном был четырнадцать мне, а вам двадцать пять. Смотрел и думал: «Вот бы мне жену такую» Потом женился на Любе думал, отпустит. Не отпустило. Люба это чувствовала, потому и уехала.
В зале воцарилась тишина. Зинаида Семёновна сидела, вжавшись в спинку скамейки, лицо её осунулось, будто состарилась на десяток лет.
Когда Егора не стало, стал я к вам помогать ходить. Не из жалости хотя и это было. Просто не мог не идти: рядом с вами хорошо, правильно как-то, чувство своё место.
Замолчал он, а мне и сказать нечего. В голове пусто, только кровь стучит в висках, да в глазах щиплет.
Павел, я же старше тебя на одиннадцать лет.
Знаю, просто сказал. И что?
Да ничего, вдруг вставила баба Прасковья. Мой дед был моложе меня на семь лет, да прожили душа в душу пятьдесят два года. А годы чепуха. Главное чтобы человек хороший был.
Люди заговорили, кто улыбался, кто головой кивал, кто по плечу Павла хлопал. Зинаида Семёновна сидела тихо, побитая совсем, и никто к ней больше даже не подошёл.
Вдруг стало её жалко.
Не сразу, но потом накатывает видно же, всё это от страха, от одиночества, от боязни потерять сына, единственную опору.
Поступила некрасиво, низко, но не из подлости настоящей просто от непонимания, от нежелания отпускать, от неправильной материнской любви.
Я подошёл к ней, присел рядом.
Зинаида Семёновна, не бойтесь вы. Никто сына у вас не забирает. Он ведь вас любит, вы мама ему.
Просто не надо так больше, ладно? Не надо людей чернить. Это плохо. Это как землю портить: посеешь ложь вырастет беда.
Она взглянула глаза мокрые, несчастные.
Прости меня, Саша, прошептала. Дура я
Я кивнул. Простил или нет непонятно сразу. Это время покажет, когда рана затянется.
Вышли мы из дома культуры вместе я и Павел. Он рядом шагает, молчит. Солнце уж уходит за горизонт, небо розовое, нежное, будто цветок шиповника.
Павел, говорю, ты серьёзно всё это?
Серьёзно, отвечает. Я бы при всех зря не стал говорить.
Я остановился, посмотрел на него. Хороший человек всё же, надёжный, как печка зимой.
Тогда пойдём, говорю. Коров доить пора. Поможешь мне?
Он рассмеялся широко, светло как мальчишка.
Конечно, помогу.
И пошли мы. Земля пахнет свежей травой, полынью, чем-то горьким и правильным. Но в этой горечи своя радость радость надежды, радость самой жизни, что продолжается назло всему: сплетням, злобе, тьме людской.
Павел взял меня за руку и рука у него большая, тёплая, шершавая, рабочая. А я не отпустил, только крепче держу. Может, это судьба
А вы что думаете, люди добрые? Напишите своё мнение в комментариях, ставьте классы!
