Без наставлений
Васе письмо пришло в мессенджер фотография листа в клетку, написанная шариковой синей ручкой ровным почерком, внизу привычная подпись: «Дед твой, Иван». Сверху короткое сообщение от мамы: «Он теперь так пишет. Если не хочешь, не отвечай».
Вася развернул фото, приблизил, чтобы лучше разглядеть строки.
«Васька, здорово.
Сижу тут на кухне, решил тебе написать. У меня теперь друг глюкометр. Утром ругается, если хлеба съем лишнего. Доктор сказал больше гулять, да только куда мне, если все мои на кладбище, а ты у себя в Москве. Вот и гуляю по воспоминаниям.
Сегодня, к примеру, вспоминал 1979-й. Тогда мы с пацанами на станции вагоны разгружали. Платили копейки, зато можно было утащить пару ящиков яблок. Ящики тогда были деревянные, со скобами. Яблоки кислые, зелёные, но всё равно праздник. Мы их жевали прямо на насыпи, сидя на мешках с цементом. Руками чёрными от пыли, ногти в грязи, а зубы скрипят песком. И всё равно вкусно было.
Я это не к тому, что учить тебя вздумал. У тебя своя жизнь, у меня свои анализы.
Если захочешь, напиши, что у вас там с погодой и учёбой.
Твой дед Иван».
Вася хмыкнул. «Глюкометр», «анализы» дед шутит по-своему. Внизу мессенджер демонстрировал: «Отправлено час назад». Вася уже звонил маме та не ответила. Будто и впрямь теперь дед только так письмами.
Он пролистал чат с дедом: последние сообщения ещё прошлогодние голосовые с поздравлениями и одно «как там у тебя учёба». Вася тогда поставил смайлик и пропал.
Сейчас он долго смотрел на фотографию листка в клетку, потом медленно набрал ответ.
«Дед, привет. Погода +3, сыро, промозгло. Сессия скоро начинается. Яблоки стоят уже 120 рублей за кило. С яблоками у нас плохо.
Вася».
Подумал, стёр подпись, вместо «Вася» написал: «Внук Вася». И отправил.
Через пару дней мама скинула новое фото.
«Васька, привет.
Письмо прочитал три раза. Решил подробно ответить. Погода у нас чуть похуже твоей с утра снег хлопьями, к обеду лужи, вечером гололёд. Уже дважды чуть не растянулся, но видно, рано мне пока.
Раз заговорили про яблоки, расскажу про свою первую настоящую работу. Мне тогда двадцать исполнилось, устроился в цех делали детали для лифтов. Грохот, пыль, масло везде. Штаны вечно серые, не отстирать, пальцы в заусенцах, ногти чёрные от смазки. Зато был свой пропуск, через проходную заходил, как большой.
Самое приятное было на обеде: тяжелый борщ в толстых тарелках, а если пришёл раньше всех успеешь урвать хлеба двойную порцию. Мы садились за один стол и почти не болтали. Не от того, что не о чём, а просто сил нет совсем. Ложка казалась тяжелее железного ключа.
Ты сейчас, наверное, уткнулся в компьютер и считаешь это археологией. А я думаю: был ли тогда счастлив или просто крутился, чтобы не задумываться.
Ты-то чем занимаешься, кроме учёбы? Работаешь или там у вас одни стартапы теперь в ходу?
Дед Иван».
Вася читал письмо, стоя в очереди в столовой, где пахло шавермой и кофе. Кто-то ругался с кассом, из динамиков лилась реклама. Он ловил себя на мысли, что перечитывает абзац про борщ и тяжелые тарелки.
Он тут же начал набирать ответ, облокотившись о подоконник.
«Дед, привет.
Работаю курьером. Разношу еду, иногда документы. Пропуска нет, только приложение в телефоне, всё время глючит. Иногда на работе ем на ходу, потому домой не успеваю, хватаю что подешевле, ем в подъезде или в машине у друга. Тоже молча.
Насчёт счастья не знаю, я тоже не успеваю задумываться.
Борщ в столовой звучит супер.
Внук Вася».
Он хотел написать что-то про «стартапы», но передумал: дед пусть сам додумает.
Следующий дедовский лист был неожиданно коротким.
«Васька, привет.
Курьер это серьёзно. Сразу тебя по-другому представить: не мальчишка за компом, а человек с рюкзаком, который всё время на ногах.
Раз уж рассказал про работу, объясню, как подрабатывал на стройке. Это между сменами в цехе денег не хватало. Таскали кирпичи на пятый этаж по скользким лестницам. Пыль лезла в нос, глаза и уши. Домой приходишь с ботинок песок сыпется. Бабушка твоя ругалась, что только линолеум портить.
Самое необычное, что я помню не усталость, а деталь. Был там один, Семёныч, всегда приходил раньше всех, садился на перевёрнутое ведро и ножом чистил картошку. Клал в старую кастрюлю, потом ставил на плитку греться и по этажу запах варёной картошки стоял. Мы ели руками, посыпали солью из бумажного кулёчка. Вкуснее ничего не было.
Сижу сейчас на кухне, смотрю на магазинную картошку и понимаю, что уже не та. Может, дело не в картошке, а в возрасте.
А ты что ешь, когда вымотан? Не из доставки, а по-настоящему.
Дед Иван».
Вася не ответил сразу размышлял, что написать про «по-настоящему». Вспомнил, как зимой, после смены в двенадцать часов, купил в круглосуточном супермаркете пельмени, сварил их на общей кухне в старой кастрюле, в которой кто-то месяцами до него варил сосиски. Всё развалилось в мутной воде, но он ел у окна, стоя, стола не было.
Через пару дней Вася всё-таки решился.
«Дед, привет.
Когда совсем устал, жарю яичницу. Три яйца, иногда с колбасой. Сковородка у нас жуткая, но жарит. В общаге нет Семёныча, но есть сосед тот вечно палит что-то и орёт матом.
Ты всё про еду пишешь. Тогда был голодный, или сейчас?
Внук Вася».
Отправив, Вася тут же пожалел последнюю строку показалась резкой. Но убирать было поздно.
Ответ деда прилетел неожиданно быстро.
«Васька.
Хороший вопрос про голод. Тогда я был молодой, постоянно хотелось есть и не только суп и картошку. Хотел мотоцикл, новые ботинки, отдельную комнату, чтобы не слышать, как отец кашляет по ночам. Хотел, чтобы уважали. Чтобы приходил в магазин и мелочь не считал, чтобы девушкам был интересен.
Сейчас ем нормально. Врач ворчит, что перебарщиваю. Про еду, наверно, пишу потому, что её можно потрогать, попробовать, вспомнить. Вкус борща проще описать, чем чувство стыда.
Раз уж ты спросил расскажу историю. Только без выводов, не люблю это.
Мне было двадцать три. Уже встречался с твоей будущей бабушкой, но шатко всё было. В цехе искали человека в бригаду на Север там платили прилично, можно за пару лет на машину собрать. Я загорелся: думал, вот вернусь куплю «Жигули» и буду катать её по городу.
Но твоя бабушка сказала: не поедет. Мама больная, работа тут, друзья. Сказала на Севере не выдержит ни холода, ни ночей. А я ей в ответ, что она мешает мне, тянет вниз. Если любит поддержит. Сказал резче, не буду твои уши этим грузить.
В итоге поехал один. Через полгода перестали писать друг другу. Вернулся через два года с деньгами, с машиной. А она уже замужем за другим. Потом я всем говорил она меня бросила, предала.
Но если честно просто выбрал деньги и железо, а не человека. А долго делал вид, что это единственный правильный путь.
Вот тебе и аппетит.
Ты спросил что я тогда чувствовал. Наверно, считал себя важным. А потом долго делал вид, что ничего не чувствую.
Не хочешь не отвечай. Я понимаю, что тебе сейчас не до стариковских историй.
Дед Иван».
Вася перечитал письмо несколько раз. Слово «стыд» прилипло. Внутри всё заколыхалось, будто ищет дедовское оправдание а того нет.
Он долго смотрел в окно нового сообщения. Писал: «Ты жалеешь?» стирал, «А если бы ты остался?» стирал. В итоге отправил совсем другое.
«Дед, привет.
Спасибо, что рассказал. Не знаю, что сказать. У нас дома про бабушку говорят, будто она всегда была только бабушка, и вариантов не бывало.
Я тебя не сужу. Я недавно сам выбрал работу вместо человека. Была у меня девушка. Я тогда только устроился курьером, стали хорошие смены попадаться, почти всегда на бегу. Она сердилась, что не видимся, что я весь в телефоне и вечно уставший. А я говорил, надо потерпеть немного потом будет легче.
В итоге она сказала, устала ждать. Я ответил, что это её проблемы. Сказал резко, не буду цитировать.
Теперь, когда прихожу поздно, разогреваю яичницу, иногда думаю, что выбрал деньги и курьерку, а не человека. И тоже делаю вид, что выбора не было.
Может, это у нас семейное.
Вася».
В этот раз дед прислал не фото в клетку, а на листке в линейку. Мама добавила голосовым: «Тетрадь закончилась».
«Васька.
Ты здорово про «семейное» сказал. У нас правда любят всё валить на фамилию. Пьёт потому что дед пил. Ругается потому что бабушка была резкая. А правда в том, что каждый сам выбирает, просто иногда проще выдумать наследственность, чем признать страх.
Когда я вернулся с Севера думал, жизнь новая начинается. Машина, комната в общаге, в кармане деньги. А вечером сижу на кровати, тоскливо, не к кому пойти. Друзья разбрелись, в цехе другой мастер, дома пыль да старый радиоприёмник.
Однажды поехал к дому, где тогда жила твоя несостоявшаяся бабушка. Стоял через дорогу, глядел на окна. В одном светло, в другом темно. Замёрз. Потом смотрю вышла она с коляской. Рядом мужик, её за локоть держит. Смеются. Я как пацан за дерево спрятался, смотрел, пока они не свернули за угол.
Тогда понял: никто меня не предавал. Просто я выбрал одно, она другое. Признавать себе это смог лет десять спустя.
Ты пишешь, выбрал работу вместо девушки. Может, ты выбрал себя. Может, сейчас тебе важнее вытянуть себя из долгов, чем кино по пятницам. Это не плохо и не хорошо это факт.
Обидно, что мы редко умеем говорить друг другу честно: «мне сейчас важнее другое». Начинаем придумывать красивые слова, а потом все обижаются.
Я не пишу тебе, чтобы ты возвращал отношения. Сам не знаю, надо ли. Просто, может, когда-нибудь будешь стоять под окном и поймёшь, что можно было сказать по-настоящему.
Старый твой дед Иван».
Вася сидел на подоконнике в коридоре, согревал ладони о телефон. За окном с плеском шли машины, на крыльце кто-то курил. Из соседней комнаты глухо стучали басы.
Он снова вспомнил, как стоял под окнами бывшей, когда она не брала трубку. Глядел на занавески и свет надеялся, что сейчас она отдёрнет штору, увидит его. Не вышла.
Он написал:
«Дед, привет.
Я тоже стоял под окном. Прятался, когда увидел её с парнем у него рюкзак, у неё пакет. Смеялись оба. Думал, что меня стёрли из жизни, а сейчас читаю тебя и понимаю: может, это я сам вышел.
Ты пишешь, что понял через десять лет. Я надеюсь, мне срок короче нужен.
Не буду возвращаться к ней. Просто перестану делать вид, что мне безразлично.
Внук Вася».
Следующее письмо пошло в другую сторону.
«Васька.
Ты спрашивал как-то про деньги. Не отвечал сразу не знал, как. Сейчас попробую.
В нашей семье деньги как погода: о них говорят либо когда совсем плохо, либо когда вдруг хорошо. Твой отец в детстве спросил как-то, сколько я получаю. Тогда подработал, денег было больше, чем обычно. Я гордо назвал сумму он округлил глаза: «Ого, ты богатый!» Я рассмеялся: «Ерунда».
Потом меня сократили зарплата в два раза меньше стала. Сын опять спросил: «А теперь сколько?» Я назвал новую цифру. Он: «А почему так мало? Ты что, хуже работаешь?» Я рассердился, отругал его за глупые вопросы.
Долго вспоминал ту сцену думаю, именно тогда научил его не спрашивать о деньгах. Вырос правда не спрашивал, подрабатывал сам, чинил технику, таскал коробки. А я всё думал: почему не догадается, как мне тяжело.
С тобой не хочу повторять ошибку. Пенсия у меня скромная, но на лекарства и еду хватает. На машину уже не коплю, да и ни к чему. Сейчас поднакопил только на новые зубы.
А ты как? Справляешься? Не о том, чтобы я тебе деньги переводил или носки покупал, просто не голодаешь и не спишь ли на полу?
Если неудобно просто напиши «нормально», и я пойму.
Дед Иван».
У Васи сжалось в груди. Вспомнил, как в детстве расспрашивал отца о зарплате, а тот либо отшучивался, либо раздражённо отвечал: «Потом узнаешь». Так и вырос будто про деньги спрашивать нельзя.
Вася долго смотрел на текст, потом отправил:
«Дед, привет.
Я не голодаю и не сплю на полу. У меня есть кровать, даже с матрасом не самый новый, но нормальный. За общагу сам плачу с отцом договорились так, иногда задерживаюсь, но в целом тяну.
На еду хватает, если экономить. Бывает, беру двойную смену тогда хожу еле живой, но это мой выбор.
Смущает, что ты спрашиваешь, а я нет. Типа хотел бы спросить тебя: «дед, а тебе хватает?» но ты ведь уже ответил.
Честно, мне бы было проще, если бы ты просто написал «всё хорошо», а не объяснял но понимаю, это я привык, что взрослые о жизни не говорят.
Спасибо, что спросил про деньги.
Вася».
Он долго крутил телефон в руках и отправил ещё одно сообщение:
«Если тебе когда-нибудь на что-то не хватит, скажи. Не обещаю, что помогу сразу, но чтобы знал».
Ответ деда был самый пляшущий буквы кривились, строки сбились в сторону.
«Васька.
Прочитал твоё про «если не хватит». Хотел сразу уверять мне ничего не нужно, всё есть. Хотел пошутить если разом захочу, попрошу у тебя мотоцикл.
Потом подумал: всю жизнь строил из себя непрошибаемого, сам всё могу. А теперь боюсь попросить внука о пустяке.
Так что скажу так: если где-то критично понадобится постараюсь не делать вид, что неважно. А сейчас есть чай, хлеб, таблетки и твои письма. Это не пафос, так по списку.
Я раньше думал, что мы люди разные: ты с приложениями, а я с приёмником. А теперь понимаю многое у нас общее. Мы оба не любим просить, оба делаем вид, что всё равно.
Раз уж пошёл такой откровенный разговор открою ещё одну семейную тайну.
Когда родился твой отец, я был не готов. Устроился только, дали комнату в общаге думал, вот теперь жизнь. А тут младенец, крик, пелёнки, бессонные ночи. После ночной пришёл а он орёт. Я психанул, швырнул бутылочку в стену она разбилась, молоко по полу. Бабушка твоя плачет, сын орёт, а я стою и думаю: уйти бы навсегда.
Я не ушёл. Много лет делал вид, что это был просто срыв. На самом деле был очень близко к тому, чтобы сбежать. А если бы ушёл ты бы сейчас не читал мои письма.
Не знаю, зачем тебе такое знать. Наверное, чтобы понимал: твой дед не герой, а обычный человек, которому иногда хотелось пропасть.
Если после такого перестанешь мне писать пойму.
Дед Иван».
Вася читал, то бросая телефон, то возвращаясь. Внутри всё пустело и жгло одновременно. Образ деда, который всю жизнь был как плед с узорами и запах мандаринов, вдруг превратился в обычного уставшего мужика из комнаты с коммунальным радиоприёмником.
Он вспомнил, как летом, работая в детском лагере, накричал на мальчика, который всё время ныл и просился домой. Схватил его за плечо, напугал тот расплакался, а Вася всю ночь не мог уснуть, считал себя ужасным человеком.
Он долго тупил, глядя в пустое поле чата. Руки сами набрали: «Ты не чудовище». Стер. Написал: «Я всё равно тебя люблю». Опять стер смутился.
В итоге отправил:
«Дед, привет.
Я не перестану тебе писать. Не знаю, как отвечать на такие вещи. У нас в семье про это не говорят. Про крик, про желание уйти или молчат, или шутят.
Летом в лагере был мальчик, всё время плакал, хотел домой. Я однажды сорвался так, что сам себя испугался. Потом думал, что плохой человек, не смогу быть отцом.
То, что ты написал, не делает тебя хуже. Оно делает тебя живым.
Я не уверен, что однажды смогу так честно рассказать своему ребёнку, если будет. Но, может, хотя бы попробую не делать вид, будто всегда прав.
Спасибо, что тогда остался.
Вася».
Он нажал «отправить» и впервые ощутил, что ждёт не просто вежливого ответа а чего-то своего.
Ответ пришёл спустя два дня. Мама теперь не прислала фото, а переписала вручную: «Он освоил голосовые, но просил не пугать, я переписала».
Появился снимок в линейку.
«Васька.
Читал твоё письмо и думал ты в свои годы куда смелее меня. Ты не прячешься от страха. Я в твои годы делал вид, что мне всё по плечу, а потом ломал табуретку.
Не знаю, будешь ты хорошим отцом или нет, и ты не знаешь это выясняется только на практике. Но раз ты вообще задаёшь этот вопрос уже немало.
Ты написал, что я для тебя живой. Это, наверное, лучший комплимент, который слышал. Обычно про меня «упрямый», «своенравный». А живым давно не называли.
Раз так откровенно стали разговаривать скажи: если надоем с историями, скажи. Могу писать реже, по праздникам. Главное не надоедать прошлым.
И ещё. Если вдруг захочешь приехать просто так, знай я дома. Табуретка свободна, кружка чистая, я перепроверил.
Твой дед Иван».
Вася улыбнулся словам про кружку. Представил кухню, табурет, глюкометр на столе, пакет с картошкой у батареи.
Открыл камеру, сфотографировал свою кухню в общаге на фото раковина с посудой, страшная сковорода, пачка яиц, заварочный чайник, две кружки, одна сколотая. На подоконнике банка с вилками.
Отправил фото деду, добавил текст:
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружек хватает. Если вдруг надумаешь приехать просто так, я тоже почти дома.
Ты мне не надоел. Иногда не знаю, что тебе ответить, но всегда читаю то, что прислал.
Если хочешь, расскажи не про работу и не про еду. Про что-нибудь своё, что никогда никому не рассказывал не потому, что стыдно, а просто не с кем было.
В.»
Он нажал «отправить» и вдруг понял, что никогда не задавал такого вопроса ни одному взрослому в семье.
Телефон положил рядом, экран потух. На плите шипела яичница. В соседней комнате хохотали. Вася перевернул яйца, выключил газ, сел на табуретку и представил, как напротив сидит дед, держит кружку и рассказывает уже не на бумаге, а вслух.
Он не знал, приедет ли дед когда-нибудь, не представлял, что будет потом. Но от одной лишь мысли, что есть кто-то, кому можно скинуть фото своей раздолбанной кухни и сказать «а у тебя как?», вдруг стало легко и чуть тесно в груди.
Он глянул в чат список сообщений: клетка, линейка, короткое «В.». Положил телефон экраном вниз, чтобы не пропустить, если загорится новый значок.
Яичница остыла, но Вася всё равно её доел, не спеша, будто вместе с кем-то делил.
Слово «люблю» так и не появилось в переписке. Но между строк уже что-то было, и этого пока хватало обоим.
