Последний пассажир автобуса
Фонарик этот был с гулькин нос: не длиннее мизинца, на плетёной тесьме, подарок явно с базара. Я его сразу и не приметила, сперва на мужчину обратила внимание.
Мартовская тёмь, автобус номер одиннадцать, конечная у «Северного рынка» и обратно к «Черёмушкам». Автобус что рюмка в час ночи холодный и пустой, за окнами редкие фонари, запах мазута, резины, да чуть-чуть растворимого кофе из моей дорожной кружки. Я четвёртый год на этом маршруте: одесские ночи стали почти родными, и днём мне давно уже было скучнее, чем ночью.
Ночью же публика в автобусе своеобразная. После клубов на Приморской вваливаются гулкие компании ругаются, смеются, бутылки катают, две остановки и их сдуло. Медсестры со смен в областной скромные, садятся в уголок, глаза зажмурят, а к своему дому и не заметят, как досидят. Охранники, таксисты, у кого «жигуль» в ремонте. Все, как волны: приходят, уходят, не задерживаются.
Но этот задержался в памяти.
Мужчине под шестьдесят, крепкий, невысокий, куртка с капюшоном, походка старого грузчика правая нога чуть в сторону, будто всю жизнь с мешком по сырому складу ходил. Место одно и то же выбирал третий ряд справа у окна. Платил всегда гривнами наличка без сдачи. Доезжал до конечной. Потом обратно. Не выходил.
Заметила я его в начале марта, как небо висит низко, Одесса после зимы выглядит будто заледеневший черно-белый акварель. А он сидит себе точкой но не серой, а как будто янтарной: держит что-то мелкое, крутит в руке.
Потом стала считать пять ночей подряд. Потом пару не приходит. И снова пять. Как по расписанию. Будто у него смены, а не у меня.
Он не спит, не читает, телефон не теребит. Наушники не в ушах, газету не раскрывает. Просто смотрит в окно и это своё «что-то» перебирает. В зеркале вижу: загорается слабое желтое пятно вспыхнет и угаснет, снова вспыхнет. Словно светлячок, которому выхода не найти.
Мне сорок четыре. До сорока пяти уже рукой подать, но все привыкли считывать твой возраст по лицу, а не по паспорту руку когда открываешь, видно, что ладони широкие, пальцы пришершавлены рулём, ногти коротко подстрижены, спина справа втянута привычка к двери тянуться. Работа на теле отпечатывается. Даже дома ловлю себя, что плечо правое ниже левого.
Двенадцать лет одна. Сын, Вадим, вырос, двадцать два уже, с девушкой живёт где-то у Молдаванки, звонит по воскресеньям, если не забудет. Я не напоминаю. Не потому, что не хочется, а потому что звонок мамы для нашего современного ребёнка всегда тревога, не радость. Позвонишь сама услышишь в голосе: «Мам, что-то случилось?» Значит, у нас уже не принято просто так звонить. Разучились.
Бывший муж ушёл, когда Вадиму было десять. Ушёл к Таньке из бухгалтерии, прихватил кожаную куртку с вешалки и чайник почему-то приспичил именно чайник. Квартиру поделили: ему двушка, мне однушка на улице Котовского, третий этаж, хрущёвка. Тогда решила: ну и чёрт с ним, справлюсь. А потом выяснилось одной даже лучше. Тише, да. И эта тишина на годы растянулась.
«Любовь» давно звучит для меня как «русалка»: красиво, но существование никто не доказал. Подруги рассказывают про мужей я слушаю, киваю. Фильмы про сердце выключаю в середине не потому, что обидно, а потому что не верится. Как в Деда Мороза: раньше веришь, а потом видишь отца в шапке с синтепоном.
Ночной маршрут подошёл идеально: не надо никому улыбаться, не таскают школьники рюкзаки, не ругаются в трубку и не пахнет шаурмой на весь салон. Только дорога и ночная тишина как по мне, лучший костюм по фигуре нигде не жмёт и не болтается.
Но этот пассажир вносил диссонанс. Может, не звуком но присутствием. Был как песчинка в ботинке мелочь, а мешает.
Две недели просто наблюдала. Привыкла, стала считать его «частью маршрута». «Северный рынок» сел. «Черёмушки» доехал. В обратную вышел. Кивок в знак вежливости привычка есть привычка.
Фонарик его загадочный: тусклый, жёлтый, жмётся в ладони.
Соня, может, он бомжует? спросила под утро Женя, диспетчерша в мониторе, когда я зашла перед сменой рано утром.
Женя на диспетчерской уже восьмой год, крепкая, рыжая, волосы всегда собирает карандашом, про всех водителей всё знает пьют, разводятся, кто сердцем мается. Всё в курсе. Её версии я слушаю серьезно.
Бездомные тут за проезд не платят, говорю я. А он гривны отсчитывает, без сдачи.
Может, псих что ли?
Спокойный он, Жень. Сидит, в окно глядит, молчит, ни с кем и не смотрит в сторону.
Женя чаю мне плеснула, с лимоном и мятой как всегда.
Может, жена выгнала? Ты не поверишь у брата так было: поссорится, таорет, он катит с ночи по всему району.
Месяц-то подряд? Это уже не ссора, а хроника баха.
Женя хмыкнула.
Слушай, Соня, сказала она, любовь это когда тебя дома ждут с чайником. Всё остальное сказки для маршрутчиков.
У меня, кроме кота Васьки, никто дома не ждал. Рыжий, надутый и вредный, любит меня исключительно за кормление.
Но вопрос засел как жвачка под каблуком. Зачем человек ночами колесит из конца в конец? Василий-то понятно еда. А этот?
Может, бессонница у человека. Или привычка всю жизнь в ночь работал, забыл, как спать. Или жена, может, правда свою выгнала, а ему негде деваться. Варианты вполне реалистичные. Но в глаза глянешь собранные, ясные, не похожие на глаза потерявшегося.
Я решила у него спросить.
***
На вопрос решалась три дня. Глупо вроде: каждый день его вожу и боюсь рот открыть. Так у нас тут: рядом живём, но в чужую душу не суёмся. Границы, как пограничники насмотревшиеся фильмов. Четыре года это правило для меня как «отче наш». Но этот мужчина выбил меня из зоны комфорта, и я сама на себя злилась.
Он зашёл на «Северном», без двадцати один. Гривны кинул в лоток, прошёл как обычно на своё место. Куртка, капюшон, в руке этот самый фонарик.
Едем молча. За окнами редкие пятна света лавочки, закрытые павильоны, пустые дороги. Одесса спит, как после парада на траве. Только мы артисты, опоздавшие убирать реквизит.
Доезжаем до конечки. Свет в автобусе выключаю, оставляю дежурные лампочки чтоб никого не напугать желтым полумраком. Выхожу из кабины.
Он, как влитой, на своём месте, фонарик моргает у ладони.
Простите, говорю, можно узнать, зачем вы каждый вечер здесь?
Поднял глаза без тревоги, просто прикидывает, стоит ли отвечать.
К жене, говорит.
Я глазам не поверила. До часу ночи к жене?
В такое время?
Райка моя на «Черноморе» в ночную пошла. Контролёрша. Я же рядом, правда?
Он поднимает этот свой фонарик, жёлтый свет пятнышком на ладони. Корпус драный, облупленный видно, что в руках его теребят не первый месяц.
Вот этим и даю знать, что я рядом.
Я села с ним напротив за шесть часов за рулём ноги уже по полу стелют.
То есть вы ездите каждую ночь только ради того, чтобы в окно помигать?
Ну да. Пять смен пять раз я тут.
Умолкла я. И он тоже. За окном завод «Черномор», советский корпус, столетние трубы, а на третьем этаже светит всего пару окон ночная смена. В Одессе ночные цеха где-то как забытые маяки.
А зачем?
Смотрит, как на дурочку.
А вы бы не стали?
Да нет, я не стала бы. Мой бывший муж за двенадцать лет ни разу даже сумку не помог поднять. Помню, тащила пакеты из ближайшего «АТБ», открываю рот, чтобы попросить а он дверь открыл, посмотрел и обратно за телик. Даже не посочувствовал.
А этот ездит через весь город ночью, чтобы мигнуть жене фонариком.
Я Геннадий Семёнович, говорит. А по-домашнему Семёныч.
Софья, говорю, Соня.
Кивнул. Глядит в окно.
Двадцать лет мы с Райкой вместе. Познакомились после того, как оба за своими уже по разу развелись. Я на ТЭЦ был слесарем, она в контроле, на одном потоке стояли. Я рано на пенсию, по вредности. А она осталась, потом ушла на ночную доплата нужна, на дачу строим. В Александровке домик маленький, шесть соток Райка мечтает о клубнике.
Всё это говорит без жалости. Просто как про прогноз погоды.
Как пошла на ночь работать я не спал неделями. Лежишь, потолок считаешь, думаешь: а не страшно ли ей на пустынной улице? Если кто пристанет Телефон на работе не держит запрещено.
Смотрит, потирает колени.
Потом придумал: чего страдать, автобус же мимо проезжает. Я сяду, проеду, посигналю ей фонариком.
И она увидела сразу?
Не-а, неделю не понимала: отражение, не отражение ли, кто там ему мигает Потом сказал ей дома: «Рая, я каждую смену в окно тебе свет даю!» Она проследила, нашла меня глазами Заплакала: «Мигай». Так с тех пор и было.
И комок в горле ни с того, ни с сего. Казалось бы фонарик, ничего особенного… А вон оно как.
А обратно зачем? спрашиваю.
А куда здесь к часу ночи? Промзона и всё. Доехал до дома, с утра я её встречаю кашу варю, овсянку с изюмом, она другое не ест, чай с мятой с подоконника летом свежей, зимой сушёной.
Я вспомнила Женькину присказку: «Любовь это когда тебя с чайником ждут!» А тут больше, чем чайник: тут фонарик, каша, мята всё настоящее, не кино.
Время на конечной прошло, поехали обратно. Геннадий Семёныч на своём месте, фонарик на колене, поездка привычная.
Двенадцать лет одна, ни разу фонариком не мигала. Никто мне не мигал. Кот Васька встречает только банку «Гурме», не меня.
Но зависти не появилось. Какое-то удивление, что вот бывает. Не в романе, не в сериале в ночном автобусе, в Ошане и Черёмушках, между окнами и фонариком.
На «Северном» он вышел. Кивнул. Пошёл к дому обычный пенсионер, необычный.
***
Следующей ночью остановилась у завода чуть ближе, окна третьего этажа прямо напротив. Нарушение? Да какой там, кто увидит-то в два ночи!
Геннадий Семёныч достаёт фонарик, три коротких, три длинных, три коротких ну прямо как заученное что-то. Привычка инженера.
В зеркало вижу: на третьем этаже в окне огонёк тоже моргает: три коротких, три длинных, три коротких. Ответ. Настоящий.
Я аж затаилась. Два нервных луча сквозь сто метров темноты слёзы тут, кажется, самой дуре в глаза полезут.
На конечной обратилась:
Свой код?
Семёныч улыбается:
Наш. Не морзянка, а типа сердце бьётся, потом обнимаю, и отпускаю. Райка смеётся иногда: «Ты, Семёныч, старый романтик». Я не романтик, я просто не могу иначе. Привык уже.
Год ночных поездок, зимой и летом. Автобус не пришёл раз шёл пешком, четыре километра. Она утром «Чего хромал?» а я истинно не хромал, так, ноги отваливались.
Раньше сказала бы фанатик, нечем заняться. А тут слушаю, молчу. Всё, что могла подумать, меркнет рядом с этим фонариком.
Через пару ночей совсем убедилась: когда автобус проезжал завод на окне силуэт, коса, женская ладонь с фонариком плавно машет. Она ждёт. Правда ждёт.
Потом автобус заменили на «Богдан» старенький, сиденья жёсткие, печка только мне в ноги дует. Семёныч на самом первом ряду ближе всех.
На конечной вышли развеяться. Апрель, но морозно, как в степи. Над промзоной свет пару окон на третьем этаже. Фонарик сигнал, ответ. Всё как всегда.
Геннадий Семёныч, двадцать лет немалый срок. Рая не устала?
Хмыкнул, ладони погрел.
Устала, конечно. Я устал. Спина, колени вы не спрашивайте Но тут не то «устала» а «привыкла». К этим фонарикам вот привык и не хочу бросать. Есть привычки, что разрушают, а есть держат. Вот Рая держит.
А вы её?
Надеюсь. Вслух она нежностей не говорит, но когда я рядом дышит легче. А без меня в дом тянет тревогу… Чувствую.
Под фонарём одинокий свет, промзона припорошена лунным светом. Молчу. Любовь не там, где шекспировские монологи, а здесь с фонариком, овсянкой, хлебом, «закрой форточку». Я им завидую не за чувства за уверенность.
Всю жизнь думала любовь это подвиг. Оказалось, это жёлтый моргающий огонёк в ночи, чашка овсянки, две смены мимо друг друга, и никто никого не бросает.
Возвращаюсь. Грею руки печкой, Семёныч фонарик прижимает, как реликвию.
Молчим до «Северного». Он выходит, шаг мерный, правая нога чуть в сторону, обычный и особенный.
Дома кот Васька, телефон на зарядке, лежу и смотрю контакт «Вадик». Без пяти четыре утра телефон светится, я засыпаю.
***
Позвонила ему днём в два.
Мам, что случилось?
Да ничего, просто захотелось позвонить.
Пауза на четыре гривны. Я представляю, как Вадик стоит на кухне, окно открыл, и сам растерялся от необычной ситуации.
Мам, ты в порядке?
Всё хорошо, сын. Не забывай ты у меня один, и важный очень.
Пауза. Что-то там ковыряет по столу…
И ты мне, мам.
Коротко, сурово. Мы такие нежности боимся, словно это заразно. Но мне хватило: улыбнулась, выключила.
Пошла в магазин «Всё для дома», пахнет порошком да вёдрами. Фонариков много огромные, миниатюрные. Взяла маленький, с жёлтым светом, шнурок потом сама сверну из шпагата. Продавщица:
Батарейки брать будете?
А как же!
Дома попробовала кнопку зажимаешь, свет бьёт жёлто на стену, кот тут же под койку улетел. Три коротких, три длинных, три коротких сердце, обнимаю, отпускаю. Не сразу вышло, но к четвёртой попытке идеально.
Кому мигать, не знаю. Может, Вадику. Может, самой себе. Может, в пустоту как Семёныч мигал, когда Рая ещё и не догадывалась, что это он на автобусе по ночам.
Фонарик в карман пальто. Спокойней стало. Будто и у меня теперь есть свой шифр.
На смене Женька заварила чай с лимоном, мятой.
Ну что там твой пассажир? Ездит?
Ездит, говорю.
Зачем?
Я теперь знаю.
И? Поделишься?
Жень, говорю, ты ошибалась: любовь это не чаепития ждать. Любовь это каждый вечер ехать через весь город, мигать фонариком, и хоть тресни ни разу не пожаловаться. Год ночей, минус двадцать, жизнь боком идёт а он всё едет.
Женя на меня глянула, как на альтернативно одарённую, и дальше про связь интернета сетовала.
Ты что, Сонь, влюбилась в пассажира?
Нет, отвечаю, я просто увидела.
Объяснять ей бесполезно. Есть вещи, которые только ночью в автобусе на одиннадцатом маршруте видны, через сто метров темноты.
Ночь. Город спит. Автобус починили дизелем пахнет, воняет резиной и кофе. Тахометр взвизгнул, двигатель заурчал.
«Северный рынок», без двадцати час. Семёныч зашёл, кинул гривны, привычно сел на третьем ряду, фонарик зажат в руке.
Гоню автобус по пустому городу. Светофоры все в ночном режиме, только жёлтым мигают. Ни машин, ни пешеходов. Всё как всегда.
На «Черёмушках» остановилась чуть ближе к заводу чтоб окна прямо напротив.
Семёныч достал фонарик: три коротких, три длинных, три коротких.
Я смотрю на окно. Секунда, две, три
Тусклый свет, три коротких, три длинных, три коротких.
Рая ответила.
Семёныч фонарик убрал, откинулся, я в зеркало гляжу улыбается, молодой в душе совсем. И у меня тепло на груди.
Засунула руку в карман. Мой фонарик маленький, тёплый, ладонь прижала, секунду подумала.
Достала. На тёмную улицу, на пустоту впереди три коротких, три длинных, три коротких.
Жёлтый луч упал на мокрый асфальт. Никто не ответил и не надо. Я мигнула и мне стало теплее. Будто кто-то, где-то всё-таки понял.
В зеркале Семёныч взглянул, кивнул. Просто. Без слов.
Убрала фонарик в карман, тронула автобус с места. Дальше к дому, к каше, к мятым листочкам на балконе, к Рае, которая скажет в шесть утра: «Семёныч, сегодня ты на секунду раньше помигал».
В марте я смеялась над любовью. В апреле у меня в кармане лежал фонарик.
И каждую ночь у завода я мигала трижды: сердце стучит, обнимаю, отпускаю.
Запах дизеля, резины и чуть-чуть надежды.
