Стакан молока
В этом странном сне городок в Подмосковье тону в рассветном тумане, а сквозь мой туман шагала я Вера Чумакова, которую все пугливо называли Вера Чума. Всё было как в зеркале двадцать восьмой раз я оказываюсь на работе, где сама не знаю, плохое ли я делаю, или просто приснилось. Моя прямая рыжая чёлка загораживала зеленые глаза, будто горящие лампочки в морозную ночь, и каждый взгляд, кинутая обрывком, прожигал насквозь. Даже прохожие обращались вспять топали по льду улицы, не зная, что ищут.
Работа эта эх, Пресвятая Богородица! была то в одиночестве, то в толпе. Вот купить хлеба одному, тут подмести у другого, старичку супчик, бабушке салфетки, а в душе ни слова, ни песенки, только холодная метелица и вечный вопрос: зачем я здесь наяву или за гранью? Всё это было наяву? Или во сне? В подарках никогда не повезло: один раз я взяла шоколад как будто монетку в глухую прорубь кинула. Аха, сказала себе, не для того живем. Отдала соседскому мальцу, а на работе чуть не уволили «чумовая хожалка», шоколадки им мало, ждали гривны! Да, ведь всё это происходило в Киевской области, где гривны были как осенние листья в парке.
«Хочешь увольняй», говорила я начальству, будто ворочая веера воспоминаний. А старики вымолили не убрать Веру! И вот осталась я в этом тумане, где единственной побратимкой стала Анечка Федоткина. Она, как и я, бездетна и сиротой обласкааааана судьбой; а та ещё и в кресле, что будто корабль во льдах, бороздит прихожую.
Мы вдвоём кружились по кругу мучений, запаяны друг к другу тонкими нитями недотоптанного счастья и поломанного будущего. Аня вышивала чёрные платочки, потом платье узорами расцвело, красными каруселями и зелёными птицами разлилось. Платье потом повезли на выставку в Запорожье где за первую премию дали ей целый мешок гривен! Она плакала и боялась, куда тратить этот внезапный подарок.
Всё обернём в пользу, утешала я её. Купим сто платьев пусть иголка не ржавеет! А то совсем в голове чужие мысли, невзаправдашние. О муже мечтаешь да о любви, как было бы, если бы
На следующий день из реабилитационного звонили: зовут её в танцевальную студию. Да-да, парный танец! Аня думала: «сон во сне», но согласилась. Мол, все могут найти себя, все нужны обществу, все таланты в ходу, как пятничный базар на Крещатике.
Автобус тем временем за нею приехал видится во сне, будто разносится скрежет тормозов и седые усы водителя болтаются, как метёлки. Там же внутри сидел будущий её партнёр Алексей, звали его, чёрнолицый как цельный пряник, а рука сильная, как бык, подбадривающая.
Здание реабилитационного дрожало, пол казался ватным, а стены стеклянными. В репетиционном зале больше не было времени; привычки и стыда хватило на первых два круга танца: неудобно и перед Алексеем, и перед стройной хореографшей из Нового Львова, что стрекозой прыгала по залу.
Недели плавились, как масло на одеяле зима и осень слились, репетиции стали сновиденьем, из которого не хочется просыпаться. Вера, моя Вера, всегда рядом тенью, спасением, огрызком яблока на столе.
В один особенный день, смутный и солнечный, я собралась в студию. Вера была мрачна, и мы поссорились о женихах кто был бы счастлив, кто виноват. Я о розовой кофте и серой юбке мечтала, а она уговаривала концертное платье надеть. Это во сне оказалось платьем лавандовым, вышитым таинственными знаками. Под конец репетиции я не могла понять жива ли, танцую или всё же упала лицом в загадочную воду.
Дома Вера меня купала, как статую; укрыла халатом, заварила чай и, откашлявшись, сказала:
О мужчинах не хочу говорить. Жизнь не кино.
А мне казалось Алексей мне улыбается особым сном, будто с другого берега. В ночи перемешались танцы, похвалы и его сильные руки.
Наконец генеральная репетиция всё пространство размыто, свет фонаря скользит по нашим волосам. Алексей поцеловал, но рядом возникла другая женщина, опираясь на трость Светлана. Его жена. На пальце у Алексея кольцо, которого раньше не бывало.
Виски стучали так, будто поезд по ночному лесу мчится. Всё рушилось ни танец не нужен, ни йоркшира, который намедни в гости приходил. Мир перевернулся навылет, и хотелось кричать, но голос остался в пороге сновидения.
Меня вывели. Вера увела в автобус, где водитель ухмылялся, как чёрт из лубочной сказки. Я обиделась, Веру прогнала, назвала Чумой, злой и чёрной будто ведьмой, которую нельзя ни простить, ни забыть.
А во дворе ночь пахла копчёной скукой. Вера вздохнула, решила уйти с работы, навсегда. Думала сменить соцслужбу на детсад в Житомире хотя и там, наверное, снится будет Аня, как прозрачный дух.
Метель сместилась, вестей не было. На следующий день отец Лука позвонил: Аня отравилась таблетками. Всё во сне было милиция, реанимация, балкон с глухим холодильником, туманная дорога обратно сквозь сырую темь.
Через четыре дня звонили из больницы. Медсестра призрак ли назначила свидание: в окно второго этажа. На бумажке у Ани огромными буквами написано: «ПРОСТИ».
Я, как снежный человек, стояла снаружи, а город вокруг внезапно проснулся: купола золотом ослепили, тротуары растаяли, и стало вдруг светло, тепло, даже весело.
А в душе будто свечку зажгли: хорошо, что Вера Чума не осталась совсем одна, что дружба, как стакан молока, согревает во сне и наяву под светом дремлющей киевской весны.
