Без права на слабость
Приезжай ко мне, умоляю Я в больнице.
Маша даже не подумала переодеваться схватила пуховик прямо поверх любимого розового халата с вытянутыми петлями, на котором был след от кофе и давнего синяка от утюга. Кому дело до внешнего вида, если подруга пишет такое? Зеркало оставила в покое оно бы и так ничего хорошего не показало. Весь фокус был на одной вещи: коротком сообщении, что прислала Альбина двадцать минут назад.
Когда Маша увидела слово «больница», сердце кувыркнулось с таким запалом, словно только что пропустила два подряд экзамена. Она постояла в коридоре, пытаясь склеить в голове события, но здравый смысл победил: не гадать, а мчаться. Ухватила телефон, кошелёк (да, вместо «кошелька» монетница с тридцатью изношенными гривнами и чек из «АТБ»), ключи, запихнула ноги в кроссовки (шнурки завязывать роскошь для аристократии) и помчалась порталами родного Киева.
Маршрут до Бессмертной городской больницы тянулся долгой московской пробкой. Лавируя между сонными киевскими маршрутками, которые вечно вечно в пробке, Маша семафорила глазами на телефон: ну, вдруг хоть три точки? Вопросов в голове как у студента перед госэкзаменом: что случилось? почему больница, а не, скажем, «Пузата хата»? Кто укусил Альбину за нервную систему? Ответов ноль. И от этого в душе только тревога, как на экзамене у строгого завкафедрой.
Медленно приоткрыв дверь палаты, Маша увидела Альбину непричесанную, бледную, вся как раскрытая шаверма без зелени. Волосы разбежались по подушке кудрями, макияж в неизвестности, лицо чужое от усталости. Веки, как рюкзаки у дачников, под глазами круги, рот сжат в тонкую, обиженную линию. Недавние слёзы оставили дежурную влагу на неудивительно бледных щеках. Картина, дружелюбно говоря, не прибавляла оптимизма сердце у Маши упало на уровень пяток и немного зашипело от обиды за подругу.
Она села на край жесткой больничной койки, как кошка зимой на батарее, стараясь не хрустнуть спинкой кровати.
Альбин, что такое-то?
Альбина повернула голову роботом из советской передачи с трудом. В её взгляд можно было упасть с парашютом: безразмерная тоска, ни одной капли воды.
Он ушёл, выдохнула она так тихо, будто говорила с запрограммированным холодильником. Пальцы вцепились в край простыни так, что казённая ткань испугалась и потянулась к батарее.
Кто? Андрей? Маша сглотнула желчь и заботу вперемешку. Автоматически обняла Альбину за руку, будто хотела вернуть её со дна глобальной депрессии.
Альбина кивнула и тут же одна-единственная слеза, пробившись сквозь все заслоны, потекла по щеке, оставляя дорожку на бледной коже. Тереть сил не осталось, драматизма хоть на «Голос Дети» подавай.
Маша почувствовала ком в горле с персональным штрихкодом. Слова не находились: хочется сказать что-нибудь поддерживающее, желательно с грамотой от Женсовета за сопереживание, но в голове карт-бланш. Ну какая разница, что ты мечтал о детях если уходишь?
В палате было тихо, только тикали часы (видимо, специально, чтобы добавить драмы). Время текло как липкий холодец. Потом Альбина подняла руки и спрятала лицо, словно пыталась раствориться в обоях с цветочками. Усилие сдерживать бурю становилось глупым, и, когда трясучка постепенно стихла, а дыхание стало ровным, она убрала ладони от лица.
Маша попыталась тихо узнать:
А за что? Он тебе хоть объяснил?
Альбина скривилась в усмешке ни капли иронии, одна горечь, как в кислых щах.
Дети, простонала она. Устал, говорит, от бессонных ночей и вечного шума Знаешь, сама он меня тянул: Давай ещё, у нас ведь всё получится! Это наше счастье, мы должны бороться!
Дальше были медики, стеклянная грусть, анализы, врачи и скидки на диеты. И много-много боли разной, но одинаково обидной.
Я думала, если уж прошли всё это вместе, то будем до конца, шептала она, глядя в окно. Двенадцать лет. Восемь раз пробовали. Всё зря?
************************
В начале, прямо как в старых советских фильмах про любовь. Знакомство на квартире у Игоря музыка какая-то вяленькая, гости жуют салаты, а Андрей спиной к батарее разглядывает окно, прикидывая, идти-ему-дальше-или-ещё-постоять. Тут влетает Лена с озорными глазами и веснушками, которых хватит на четырёх одноклассниц. Хохочет, руками машет, рассказывает о том, как в электричке бабка продавала чебуреки с мёдом.
Познакомились, спелись будто знали друг друга не одну пятилетку. Поболтали обо всём: кто на даче картошку копал, кого лыжами обругал учитель физкультуры, какие сериалы по вечерам смотреть стыдно, но хочется. Дошли пешком до Гидропарка, встретили рассвет решили не прощаться.
Три месяца спустя вместе сняли однушку на Борщаговке: его книги вперемешку с её вязанками платков, две кружки на столе (“Тарас” и безымянная, с отбитым носиком), старый кот Петрович, вечно недовольный чужой косметикой. Ещё через полгода свадьба. Без офисных коллег и босса с завода: только свои, да ещё тортик из «Ашана» и танцы почти до утра.
В первый семейный юбилей Андрей посмотрел на Лену, серьёзно так, будто номер в очереди к терапевту выбивал:
Хочу детей. Троих, или даже футбольную команду чтобы зимой дома было тепло!
Лена захихикала, поцеловала в лоб.
Будет. Правда. Скучно не будет!
Сценарий казался простым: поженились работают, веселятся, едят пельмени ночью, ездят на море под Одессу. Потом пора и детей.
Врачи сначала были оптимистичны, как бабушка на даче:
Всё у вас будет. Пробуйте. Главное не нервничайте, чай попейте.
И пробовали Отрицательные тесты вызывали недоумение, переходящее в отчаяние. Потом начались анализы, поликлиники с клеймом «непонятная проблема», новые диагнозы, очереди, нервы.
Первую беременность Лена встретила с ноткой «наконец-то», но потеряла на шестой неделе. Первый опыт комок, слёзы, рука Андрея в её ладони. Вторую то же самое, но уже вперемешку с руганью на жизнь и самодиагностикой по форумам.
Чем дольше тем тоскливее. Месяц за месяцем Лена всё больше ловила себя на том, что, увидев чужих детей на площадке, хочется не улыбаться, а бежать за пельменями и Серёгой Лазаревым.
Когда диагноз «бесплодие» прозвучал у кабинетного врача, казалось, небо провалилось в канализацию. Но пара решила сдаваться это не про них. ЭКО, бережливые надежды, новые попытки как кружка, которую никто не моет, а всё пытаются оттирать казенными тряпками.
Седьмая попытка… Всё обыденно, только у Лены взгляд потух, когда Андрей по вечерам пытался шутить. Она завела дневник в телефоне, все даты в миллион заметках. Андрей молча таскался за ней, не мешал, но и казаться слишком весёлым не решался.
Однажды Лена сломалась в ванной сидела на краю, режя в руках очередной тест:
Я устала. Всё, не могу больше…
Андрей обнял, не глядя слова были пустые, но присутствие было важнее всех речей.
Давай ещё раз. Последний раз. Ладно? попросил он. В глазах надежда, усталость, уши торчком.
И согласилась. Потому что любила. Потому что надеялась не логика, а чистая украинская надежда.
Восьмая попытка дрожащими руками, как бульон по пятницам анализы, госпиталь, надежды. В этот раз тест пусть криво, но показал долгожданные две полоски.
На УЗИ Лена сощурилась, рука стала мёртвой хваткой и… слышала: “Смотрите! Два сердечка!”.
Это чудо, сказала, а в животе плясал карнавал.
А потом… всё пошло не по плану. Когда двойня дома устроила звуковой коллапс с памперсами в стиле «шведский стол», Андрей стал чаще задерживаться на работе. Вернулся однажды и не то, чтобы с цветами а скорее с тяжёлым вздохом.
Я ухожу, сказал тихо.
Задняя линия обои дрогнула. Один ребёнок в пижаме, другой всхлипывает на руках. Всё, как в плохом сериале.
Устал, повторил он. Не могу больше. Бессонные ночи, крики, усталость… Всё.
Альбина стояла в дверях между кухней и залом. Хотела возразить, назвать его тряпкой, но не получилось. Только:
А как же мы? А дети?
Андрей развёл руками: мол, я своё отстрадал. Собрал сумку и вышел в ночь.
И в квартире стало тихо, будто кто-то выключил не только Андрея, но и звук. Мягкий свет ночника светит, чай в кухне остывает, журнал с советами “Как выжить молодой маме” раскрыт на странице «Соберите волю в кулак». Ну воля-то, точно, чьей-то рукой обчистили.
В темноте, прижавшись к маленькому человечку-двойне, Альбина наконец поспорила сама с собой слабость пришла сама, в виде слёз. Наконец-то можно было не притворяться и не держаться. За окном сладко падал снег, в квартире вода не кипела, только сердце.
****************************
Альбина так и сидела у окна в палате, пока слева наконец не присела Маша. Теплом своих рук она обняла подругу, даже не пытаясь по ходу рассказать мотивирующую речь. Просто была рядом и это было главное.
Альбина вздохнула:
Я не понимаю, как так можно… дети ведь… Не просто «кричащие картошки», а смысл!
Не для пафоса. Просто как утверждение, которому не нужен хеппи-энд и музыка из «Поле чудес».
Маша промолчала, но в её взгляде читалось: что бы там ни решил Андрей, сама Альбина без спаржа точно не останется. Да и с детьми. Пусть даже с одним мешком замороженных пельменей.
*************************
На третий день в палату ворвалась мать Андрея Татьяна Павловна, женщина с внешностью акулы из отдела кадров и маникюром под цвет ягод калины. В руках сетка с яблоками, которые выглядели как символ добрых советов. Она заглянула в палату, сразу поставила сетку и огляделась так, будто искала пятна на стене.
Ну и фрукты тут у тебя, прокомментировала она, не приближаясь.
В голосе ни осуждения, ни сочувствия. Словно так и надо: мы, мол, из породы, где личное пространство дороже института семьи.
Андрею всегда нужно было дышать свободно, начала мать. Дети, ночи, крики, твоя борьба плечами пожала, как бы отгораживаясь. Он устал.
Альбина хотела припомнить, как Андрей радовался двойне и выбирал комбинезоны, но язык не шевелился. Слова как холодец: вроде есть, а сказать ничего нельзя.
Он не будет воспитывать детей, всё так же сухо констатировала свекровь. Оставит свою часть квартиры тебе. Это вместо алиментов, по закону.
Столица Украины, а всё, как у всех: жильё за вздохи. Альбина инстинктивно сжала простыню иначе статью написать.
То есть, просто откупится? попыталась уточнить, без претензий.
Ты тоже могла бы понимать, что мужчины не всегда железные, прошипела Татьяна Павловна. Не хватит сил попросит хорошие юристы разделить… тут пауза, в которой улетают все эмоции.
Дальше шли осторожные угрозы не звони, не скандаль, не мешай разводу, иначе все эти апартаменты на Лесном массиве можешь забыть.
Я просто передаю позицию Андрея, чуть теплее сказала свекровь и, хлопнув дверью, испарилась из палаты.
Альбина осталась одна. В сетке лежали яблоки, в воздухе витал запах чужих духов, а в душе такой холод, что кетчуп бы замёрз.
Переведя взгляд в окно, Альбина двадцать минут молчала, потом набрала Машу:
Приезжай. Я больше не хочу быть одной.
Маша снова была через пятнадцать минут. Села на край кровати, взяла за руку. И послушала.
Я им не позволю выгнать меня и детей за дверь, твёрдо сказала Альбина. Квартиру окей. Деньги как получится. Но детей не отдам. Не дождутся.
Голос спокойный, без истерик: усталый, холодный, как мороженое с белой плесенью.
Маша серьёзно кивнула:
Конечно, справишься. Ну и я тут, рядом.
Всё. Можно жить. Хотя если серьёзно спешить теперь больше некуда. Дома на Оболони двое маленьких человечков ждут маму её руки, детские стишки и вечерние сказки. Ради них Альбина выдержит всё: пробки, родительские собрания, фрукты от свекрови и бессонные ночи ну и что! Главное никто у неё этого не отберёт.
Потому что она мать. А у украинских матерей слабость роскошь, а ирония просто новая форма выживания.
