Ты безответственная, мама. Размножайся где-нибудь в другом месте.
Насте было всего семнадцать лет, когда она внезапно вышла замуж за Илью. Прямо со школьной скамьи раз-два, и уже через пару месяцев она, вся такая восторженная, ходила с обручальным кольцом на пальце и с животом, который округлился быстрее, чем у соседки Маруси после Нового года. Бабки на лавочке шептались: по залёту, ох, по залёту.
Девочку родили, нарекли Дашей, и приземлилась Настя с мужем жить в квартире свекрови. Сама свекровь, Галина Петровна, резвилась по старой двухкомнатной квартире через две остановки на троллейбусе но считала своим священным долгом контролировать каждое телодвижение молодой семьи. Квартира была большая, советская, потолки как в Эрмитаже, мебель вся с историей: стенка из красного дерева, которую Галина Петровна когда-то купила в комиссионке, ковер на стене, как у всех приличных людей. Настя все эти годы ощущала себя в этих стенах как гостья: вроде пришла ненадолго, но пылилась тут годами.
С Дашей Настя возилась с радостью: ползунки, распашонки, бессонные ночи, первая улыбка, первый зуб ну и, конечно, первое «мама», после которого Настю накрывала волна нежности, словно ей вручили Оскар за лучшую роль. Но Дашу воспитывала не одна Настя, но и бабушка Галина Петровна она ежедневно совершала свои набеги, чтобы посмотреть, не выросли у внучки рога, и тётя Маша, сестра Ильи, которая не просто жила в этой же квартире, а ещё и оккупировала маленькую проходную комнату рядом с кухней. Маша была старше брата на пять лет, сухая, деловая, с такой натянутой прической, будто у нее в голове секретный план «Х».
Галина Петровна и Маша женщины с принципами: знают, как правильно жить, варить щи, стирать носки и носить мужей по хозяйству за хвост и в гриву.
Настя, а что это ты Илье разрешаешь по гаражам с друзьями шататься? прищуривалась Галина Петровна. Мой покойный всю жизнь знал: после завода домой! Железное правило, иначе зачем ты ему жена?
Настя всегда молчала. В споре с Галиной Петровной победитель заранее определён по регламенту. А Маша поддакивала ещё голоском, будто из соседнего кабинета директора:
Настя, главное следи за Дашей. Чтобы развивалась, как положено. Я ей книжки по возрасту принесла пусть читает! Сейчас дети пошли распущенные, но это всё от матерей зависит.
Даша читала Машины книжки, ходила с бабушкой в музеи, батрачила над английским с репетиторами (с подачи всё той же Галины Петровны) и вымахала серьёзной, умной, правильной девочкой, под стать бабушке в молодости. Так и говорили все соседки во дворе.
А Илья, муж Насти, был тихим, рубахой-парнем, работал инженером на заводе, любил пиво после смены и футбол по телевизору. Настя его любила привычно, спокойно: все уже перережано, все обиды высказаны, всё понятно. Илья отвечал молчаливой заботой: то чай в постель притащит, то яичницу поджарит, пока жена дрыхнет.
Галина Петровна относилась к сыну с ледяной заботой, напоминая ему, что семейную жизнь ещё никто не отменял:
Илюша, соберись. Жена на тебя как на тень смотрит! Тут мужик нужен, а не мальчик!
Илья только плечами пожимал, молчал; а ночью Настя гладила его по голове и шептала: «Ты у меня самый лучший, не слушай их». Он вздыхал и засыпал, а Настя смотрела в потолок, думала: вот и любишь человека, а спасти от собственной матери не можешь, потому что квартира не твоя, потому что сама тут «на подселении».
Даше исполнилось тринадцать, когда Галина Петровна вдруг серьёзно заболела. Рак. Реакция была железная: слёз не пролила, просто недовольно сжала губы и метнулась к нотариусу составлять завещание. Распределила всё честно, по-русски: свою центральную двушку Маше, ту, где жили Илья, Настя и Даша сыну. Всё, вроде бы, справедливо.
Но у жизни, как всегда, свои приколы: через три недели после визита к нотариусу Илья, как обычно, шагал от проходной завода к остановке, и его сбила машина прямо на зебре. Водительница отвлеклась. Настя узнала о трагедии от Маши та звонила, захлёбываясь слезами.
Настя не помнила, как доковыляла до морга, подписывала бумаги, потом ехала ничего не видя домой. Даша в тот вечер ночевала у бабушки; Настя пришла в пустую квартиру, плюхнулась на диван и просидела до утра, не смыкая глаз.
Галина Петровна пережила сына на пару месяцев. Врачи бубнили про метастазы и химию, но Настя была уверена свекровь попросту не захотела жить без сына. Перед уходом вызвала нотариуса прямо в больницу. Переписала завещание: трёхкомнатную квартиру оставила Даше, внучке.
Даше жильё! сказала она Маше. А ты свою получишь, как договаривались. За внучкой смотри, чтоб дурь не хватанула, как у матери. Настя баба добрая, но мягкая. Даше нужна твёрдая рука.
Маша согласно кивнула порода! и даже не моргнула.
Так Настя осталась в квартире с дочерью. По бумагам всё было на Дашу, но пока она несовершеннолетняя опекуном была Настя. Первые годы ей было не до юридических тонкостей: работа, заботы, гонка за рублями. Всё для Даши: одежда, телефон, репетиторы. Жаловаться было некогда Настя работала в две смены. Когда Даша поступила на бесплатное отделение в престижный университет, мать плакала от счастья: всё не зря! Даша даже подрабатывала английский поднаторела, спасибо бабушке и тёте Маше за репетиторов.
И вроде бы всё наладилось, и Настя уже подумала, что можно начать жить для себя. Тут и появился Гриша. Познакомились случайно в трамвае, он помог сумку дотащить. Мужчина старше, на тринадцать лет, взрослые дети, жена инвалид после инсульта вот уже пять лет, Гриша за ней ухаживает.
Я не герой, говорил он на третьем свидании, когда сидели на скамейке в парке, но бросить её не могу. Столько прожили, она мне детей родила… Но я давно забыл, что значит ждать, радоваться, хотеть чего-то для себя. С тобой я вспомнил.
Насте было тридцать восемь, она не питала иллюзий и про принцев ничего не ждала. Брала то, что жизнь дала вот и всё.
Даше Настя про роман не сразу рассказала. Пряталась, врала, что и на работе остаётся, и к подруге ходит. Но всё равно, сменилась: взгляд добрее, улыбка чаще. Однажды Даша спросила прямо, когда Настя вынимала из шкафа новое платье:
У тебя кто-то появился, да? Ты на себя тратить стала, платье, духи… Давай, признавайся.
Настя покраснела и, словно школьница, всё выложила. Про Гришу и его жену, и что любит его по-настоящему.
Даша слушала, и лицо становилось всё жёстче. Когда мать замолчала, заговорила тем взрослым фирменным голосом, прямо как у Галины Петровны:
Мама, ты понимаешь, что говоришь? Ты про женатого мужика рассказываешь! Моя мать, воспитавшая меня порядочной, теперь делится, как по чужим мужикам бегает! Ты себя слышишь?
«Ты не понимаешь…», начала Настя, а Даша переломила:
Всё я понимаю. Тебе хочется тепла и любви… Но есть же рамки, мама! Женатый это табу. Ты уже не подросток, чтобы в подвиги вляпываться.
Настя потом плакала, но списала всё на Дашин максимализм мол, мир пока только чёрно-белый, полутонов не видит.
С Гришей встречались тайком: на даче у его приятеля; или в квартире, которую Гриша снимал через своего риэлтора. Настя ценила каждую встречу: не сказка, конечно, зато взрослая жизнь.
Иногда думаю, что не имею права на это счастье, жаловался Гриша. Сидишь у жены у кровати, а про себя думаешь о другой… Это, наверное, подло?
Настя не врала:
Подло… ну а что делать? Всё равно жду и не осуждаю. Я не судья.
Ты хорошая, вздыхал Гриша. Самая хорошая. Я тебя не брошу, будь уверена.
Настя верила хотелось верить, ведь после пяти лет безрадостной пахоты ей была нужна хотя бы небольшая вера, хотя бы маленькая надежда.
А потом, как водится, Настя поняла, что беременна. Купила три теста все положительные. В женской консультации врач безэмоционально констатировала: «Беременность, шесть недель. Всё в порядке». Настя вышла на улицу и разревелась, потому что одновременно и страшно, и радостно, и тоскливо.
О том, как сказать Грише, думала несколько дней: обрадуется? перепугается? начнёт мяться, пусть даже не скажет «нет» но Настя знала его слепую ответственность и оценила шанс как 50/50. Больше всего Настя боялась говорить Даше. Этот разговор она откладывала до последнего. Вечером, когда Даша приехала от тёти Маши, Настя собралась с духом, села напротив, на кухне, и выдала:
Даша, мне надо тебе кое-что сказать. Я беременна.
Даша застыл с чашкой чая:
От женатого? тихо спросила.
От Гриши. Он отец.
Так и знала, усмехнулась Даша, но как-то печально. Мама, ты в своём уме? Тебе почти сорок, ты вкалываешь на двух работах, я только поступила на бюджет, а ты решила ещё одного завести? Да ещё от мужчины, который жену-инвалида оставить не может и тебе ничего не обещает?
Даша, не надо, Настя пыталась смягчить, но голос дрогнул. Это моя жизнь, мой ребёнок. Я не прошу у тебя разрешения.
И правильно, что не просишь, Даша поднялась из-за стола, побледнела, глаза загорелись. В этой квартире, то есть в МОЕЙ квартире, плодиться и размножаться не позволю. Это моё жильё: бабушка завещала его мне, не тебе.
Кровь отхлынула от лица. Настя смотрела на дочь свою девочку, в которую столько вложила и не узнавала её. Перед ней стояла чужая взрослая женщина с выражением лица и тоном, как у Галины Петровны и Маши.
Даша, что ты такое говоришь? Это ведь НАШ дом, вместе жили…
Ты жила, пока был жив папа, перебила Даша. А бабушка позволила тебе остаться только ради меня, потому что я была ребёнком! Но квартира всегда была моей, мама, ты понимаешь? Моей! Я тебя не выгоняю, ты мать, у тебя всегда будет крыша над головой. Но вот устраивать тут своим детородный завод это мимо. Хочешь второго ребёнка иди к его отцу, пусть он решает, где вам жить.
Как ты можешь… Настя разрыдалась всерьёз, по-настоящему. Я же тебя в восемнадцать лет родила, не думала о себе, тебе всё давала…
Родила рано потому что не думала, отрезала Даша. И сейчас повторяешь ту же ошибку, только на двадцать лет позже, и с женатым. А если он сбежит? Опять сама? Я тебе не помощница: у меня учёба, жизнь!
Значит, не будешь помогать? в голосе Насти появилась боль, которую даже Даша не выдержала на секунду опустила глаза.
Ты моя мать, я тебя люблю, не выгоню но ты будешь жить тут одна. Без мужиков, без детей. Это МОЙ дом, и Я решаю, кто здесь будет. Хочешь ещё одного ребёнка пожалуйста, но это уже не моя проблема. Я не буду делить свою квартиру и жизнь с чужими детьми.
Чужими? Настя схватилась за сердце. Это же твой брат или сестра! Ты что говоришь?!
Нет, мама. Это твой ребёнок, не мой. Я не хочу быть нянькой, менять памперсы! Я только начала жить, поступила, хочу заниматься своим делом…
Настя, словно подкошенная, опустилась на стул. Смотрела сквозь слёзы, а Даша стояла, поджав губы, перекрестив руки на груди точь-в-точь бабушка Галина Петровна и тётя Маша, только моложе и в современном свитшоте.
Если бы папа дольше пожил, полквартиры по закону было бы моей, выдохнула Настя с горечью. Я же наследница первой очереди. Если бы бабушка не переписала всё на тебя, если бы папа пожил два месяца ещё
Но не пожил, перебила Даша. А бабушка распорядилась по-своему. Она знала, что ты транжира, имела на тебя нюх и не прогадала. Восемнадцать лет залёт, под сорок опять. Если бы квартира была твоя, давно бы всё просадила… А мне бабушка доверила я не подведу.
Настя почувствовала что-то внутри оборвалось. Связь, которую считала вечной, разорвалась, любовь стала условной.
Ты уже стала бабушкой, Даша. И ты права я здесь никто, приживалка…
Ну не начинай! Даша изобразила страдальческую мину. Я тебя люблю, но я не обязана адаптироваться под твои решения. Хочешь второго ребёнка смотри на Гришу, пусть он тебе обеспечивает жильё.
Он не сможет, вырвалось у Насти.
Вот видишь, усмехнулась Даша, почти по-бабушкиному. Опять связалась с тем, кто ничего дать не может. Ни денег, ни семьи. И хочешь, чтобы я нянчилась, пока ты будешь на свиданки бегать? Нет, мама. Не выйдет.
Я не прошу тебя присматривать, выдавила Настя. Просто поддержки прошу…
Я тебя не выгоняю. Живи но одна. Если родишь ищи угол. До родов время есть, подыщи варианты. Но с ребёнком извини, не ко мне. Не хочу, чтобы моя жизнь ушла на твои ошибки.
Настя отправилась к себе, закрылась и бессильно свернулась на кровати клубком.
В душе что-то оборвалось невидимая связь с дочерью, которой казалось, не разорвать никогда. Теперь там дыра, в которую утекает всё: и первая улыбка, и первое слово «мама», и киндер-сюрпризы во дворе, и Дашины шёпоты: «Мама, я тебя люблю больше всех».
Я не ошибка, шепнула Настя в подушку, но даже сама себя едва различила. Я твоя мать.
Из комнаты уже гремел телевизор на полную, Даша включила свой любимый сериал, и стало ясно: разговор окончен. Дочери и не думала страдать, просто вернулась к своей жизни.
Настя механически достала телефон и, едва соображая, позвонила Грише. Он даже не спал сидел, как всегда, у кровати своей жены.
Гриша, выдала Настя, ни эмоции. Я беременна. Мне нужно жильё. Ты сможешь содержать нас: квартиру, денег, чтобы я год хотя бы не работала? Говори честно.
В трубке тяжёлое дыхание, потом сбивчивые объяснения:
Настя… ты чего… Я не готов был, ты же понимаешь мою ситуацию. Жена на инвалидке, лекарства, сиделка. Денег почти нет, дети едва-едва… Хочешь помогу, конечно, чем смогу, там немного…
Немного… эхом повторила Настя.
Давай встретимся, обсудим, ну, мало ли, найдём выход…
Но Настя просто бросила трубку, даже не попрощавшись. Встала, оделась, взяла паспорт, полис, и, едва рассвело, вышла из квартиры, стараясь не шуметь. В женской консультации отсидела два часа. Врач та же, что неделю назад радостно говорила ей про сердцебиение теперь спросила: «Ну что, будем становиться на учёт?»
Нет, спокойно проговорила Настя. Мне на прерывание.
Врач только вздохнула и записала её на приём. Настя вышла из поликлиники, вдохнула холодный воздух. И тут, на ступеньках, разревелась, прикрыв лицо руками, а мимо шли российские женщины с животами, с колясками, с авоськами, и никто не обращал на Настю внимания.