Стакан молока
Странный сон посетил меня: всё начиналось с того, что Вера Чумакова, которую в нашем городе Киеве звали Вера Чума, быстро шла по ледяным тротуарам, расталкивая прохожих своими острыми плечами. У неё были зеленые кошачьи глаза под рыжими кудрями, и из них вылетали искры, если кто-то позволял себе нелестно отозваться о её работе помощницы по уходу за старыми и одинокими. Все её в городе знали, но опасались, ведь достаточно было одного взгляда, чтобы забыть про свои вопросы и затеряться на площади Незалежности, где люди растворялись в утреннем тумане, как сахар в стакане молока.
Вера каждое утро сновала по базару в поисках самых дешёвых продуктов для своих подопечных: для Варвары Андреевны с улицы Богдана Хмельницкого, для деда Савелия с Печерска, для маленькой собаки-сироты Барбоса, которую ей оставили какие-то переехавшие соседи. За восемь лет работы она научилась отзывать от сердца подозрительные комплименты, а подарки принимать не умела. Был, правда, один случай: заблудившийся во времени дед Иван, обиженный жизнью сторож со станции метрo Дарница, дал ей плитку шоколада «За честность!» сказал он. Вера приняла, а потом так и не попробовала: сломала бы зуб или свою праведную волю; отдала плитку Саньке, мальчишке из соседней квартиры. Потом за тот шоколад ей хотели устроить разнос в управлении соцслужбы. Она лишь пожала плечами: «Увольняйте хоть сейчас. Я дырявая не тряпка, чтоб об меня ноги вытирать!» Подопечные заступились, особенно Аня Федоткина с Оболони, необыкновенно хрупкая девушка на коляске, которая после этого случая стала Вере как родная сестра, которой у неё не было и не снилось.
В мешанине сюжетов этот сон подкидывал странные зеркальные совпадения: обе остались сиротами; у обеих не было семьи и детей. Только если Вера носила свою боль затянутой в узел внутри, то Аня открыто рыдала. Иногда выкрикивала в окошко зимнему ветру: «А я ещё успею! Устрою свою жизнь!» Вера тогда ворчала: «Хватит выдумывать!» Но Аня упрямо держалась особенно с тех пор, как занялась вышивкой в клубе при реабилитационном центре Святого Михаила. Там она из простого льняного платья сделала произведение искусства: расшила его красными узорами и изумрудными птицами, такими чудными, что платье отправили на городскую выставку народных ремёсел. Оно там и продалось недёшево, за целых три тысячи гривен. Аня позвонила Вере: «Я теперь богачка куда это всё девать?» Вера посмеялась: «Купишь себе ещё платьев и будешь работать дальше!»
Но Аня мечтала о другом. Она вечерами смотрела фильмы, где у всех есть муж, любовь и дом, а у самой только вышивка, да танцы, на которые её чуть ли не силой заманили в тот же центр. Она сначала испугалась: «Я танцевать? На коляске? Абсурд!» Но строгая Маргарита Иосифовна, руководитель студии то ли сон, то ли реальная женщина позвонила и сказала: «Вы теперь лауреатка! Звезду из вас сделаем!» Так Аня и попала в танцевальную пару к Алексею тоже инвалид, тоже в коляске, и тоже каким-то чудом умел танцевать плавно и гордо, будто он степной сокол.
Странные сцены: Аня в репетиционном зале, Вера топчется у входа, Маргарита Иосифовна мельтешит туда-сюда, дирижирует руками, как дирижёр оркестра из стакана молока. Танец у Ани и Алексея не получался, всё валилось из рук, а музыка, казалось, текла из щелей в полу, и нельзя было понять вальс это или чужая тоска. Но постепенно у Ани стали получаться движения, да так, что даже зеркало в зале радовалось её успехам. Репетиции стали смыслом жизни, вышивку она забросила, даже есть стала меньше.
На улице весна, лужи в форме сердечек, окна блестят солнцем, а Вера всё ходила хмурая, будто на танцы не хочет. Аня не выдержала:
В чём дело? Нам ещё жить да жить, а ты морду тянешь!
Да откуда радоваться? Я, может, уже свое отжила, а ты всё мечтаешь. Я уже была женой, не повезло, да и ладно.
А я нет. И хочу! Всё равно ещё всё впереди.
В этот момент кто-то под окном хлопал в ладоши, как будто их подгонял к финалу: пора на репетицию! Потом генеральная, всё трясётся вокруг: платье тёмно-фиолетовое, в блестках, словно сварено из вечернего неба; руки дрожат, голос где-то гуляет над потолком.
В центре культуры странное переплетение людей и вещей: водитель автобуса в форме голубого цвета, костюм Алексея чернее ночи, а рядом с ним сидит женщина на костылях оказывается, это жена Алексея, Светлана! Сон принимает оборот кошмара у Ани всё рушится, она теряет опору даже в собственных руках, и скупой, прокуренный голос Маргариты Иосифовны крутится у виска: «Быстро на сцену, не для того год трудились!» Потом всё размывается: свет, музыка, бетонные стены, лица в зеркале чужие
Вера с руганью забирает Аню домой. Там запах чая, но на губах только горечь.
Алексей женат! шёпотом жалуется Аня, забравшись под плед. У него жена!
Ну вот, опять влюбилась не в того! Захочешь и в телевизор влюбишься! ворчит Вера, но не уходит. Аня кусает губы:
Уходи и не приходи!
Вера идёт домой, по переулкам веет ветром, и ноги у неё ватные. Город сброшен со счетов ей всё равно теперь хоть в ясельную группу идти работать. Дома валится на диван, в чужом городе звонит телефон: отец Лука говорит «Срочно к Ане! Ей плохо» Вера хватает куртку, за дверью тревога. В подъезде огонь залит тусклым светом, полиция, скорая, соседи стоят, как фигуры у Золотых ворот, никому не понять, что происходит.
Вера попадает в отделение милиции, там пахнет сырым железом, полицейский с бровями-кустами пишет протокол: «Несчастная любовь?» спрашивает, и его почерк бегает по бумаге, как мышь по кладовой.
Вера спешит в больницу окна в коридоре как холодные аквариумы; Аня без сознания, а потом называет только одно слово через стекло: «Прости». И Вера чувствует будто снова всё наладится. Весна за окнами, снег на тротуаре похож на манную кашу, и тёплое солнце смешивает в душе грусть, облегчение и надежду, как ложкой по стакану молока.
Бывает ли такой сон? Где все одиночества переполняют улицы и квартиры, где дружба почти родство, а выжить можно только, если научился прятать слёзы за улыбкой или доставать из дымящейся памяти большой-пребольшой стакан молока и делиться им с кем-то, кому его больше всего не хватает.
