Меня с детства учили: всё самое лучшее детям. Мои родители жили войной и недоедали ради будущего сына. Для меня это стало аксиомой: всю жизнь я работал, чтобы у сына было всё, чего сам был лишён. Мы с женой во всём себе отказывали, чтобы у Серёжи были и няньки, и кружки, и лучшие институты.
Меня зовут Алексей Иванович. Мне шестьдесят восемь лет, я вдовец. Моя жена Валентина умерла восемь лет назад, и с тех пор я обитал один в просторной трёхкомнатной квартире на проспекте Соборности в Днепре. Квартиру эту мы с Валей получили ещё после приватизации в девяностые, всё внутри обустроено было с любовью и по уму.
У меня есть сын, Сергей, ему уже тридцать семь, и он женат на Оксане. Оксана девушка с характером, всегда знает, что ей нужно. Внуку, Коленьке, недавно исполнилось пять. Моя семья ютится на окраине в ипотечной «двушке», а денег у них всегда впритык. По выходным они приезжали ко мне на обед: рассказывали о ремонте, о садике, о житье-бытье.
Однажды за семейным ужином мне стало обидно: зачем мне трёшка одному? Я ведь сам только между кухней да спальней хожу, а ребята могут тут развернуться. Серёжа тоже так говорил: «Батя, к тебе хоть заезжай места вагон». Я и решился: мол, чтобы не мучиться с наследством, не платить налоги, проще переписать квартиру на сына сейчас. К тому же и по-человечески: кому, если не сыну?
Выходило, что я сам собственными руками отдал всё, что мы с Валей наживали годами.
Сначала Сергей отказывался, дескать, рано ещё, но Оксана сразу заулыбалась, горячо поддержала идею. Через несколько дней мы уже были у нотариуса. Я подписал дарственную, всучил сыну ключи. Рядом расцвела Оксанка.
Они переехали быстро. Вначале всё было, как в сказке: шумная кухня, запах пирога, Коленька возился с машинками на паркете. Но потом Всё пошло иначе.
Сначала Оксана пожаловалась, что книжный шкаф Валентины источник пыли, «а у ребёнка аллергия». Пока я ходил в аптеку, книги выкинули на балкон. Потом исчезла моя любимая чашка, «селезёночка», которую я с армейских времён берег.
Постепенно моя жизнь превратилась в шаг вполсилы. «Папа, не включай громко телевизор у Оксаны голова болит». «Папа, у нас гости, посиди у себя в комнате, ладно?» То и дело ловил себя на мысли, что обхожу их по струнке чтобы не мешать, не раздражать.
Но самым тяжёлым был ноябрь, когда Оксана объявила, что ждет второго. Как-то вечером Серёжа пришёл ко мне в комнату, мялся, отворачивался. «Папа, начал, ты ж сам говорил, на природе здоровье лучше Может, ты переберёшься временно на дачу? У нас комната освободится для новорождённого, а на летней кухне ты себе всё обустроишь, обогреватель поставим. Зимой потерпишь пару месяцев, потом ремонт сделаем».
Я даже не сразу поверил: в доме деревянные окна, старый чугунный котёл, воды вообще нет а тут мне «обогреватели купим». Смотрю на сына, а глаза прячет. Оксана же, не таясь, добавляет: «Это ведь уже не твоя квартира. Теперь Серёжина, мы имеем право здесь распоряжаться».
Словно кто-то ударил меня по затылку. Я не закатил истерик. Молча собрал пару чемоданов. Серёжа отвёз меня на дачу под Запорожьем, поставил два дешёвых обогревателя, сунул в руку две тысячи гривен и пообещал «привезти продукты». Но к выходным так и не появился.
В первую ночь столбик термометра ушёл к минус пятнадцати. Обогреватели трещали, но толку мало: на веранде иней, по стенам изморозь, а я кутаюсь в дедовское пальто, жму грелку к груди и думаю: «Вот и отвёл своё». Была у меня хорошая жизнь да ради кого? Никому не нужна
От отчаяния стал разбирать бабушкин шкаф искал ещё какие-нибудь валенки или куртку. На самой верхней полке, под завалом журналов «Наука и жизнь», обнаружил железную коробку из-под печенья.
Внутри лежали бланки банковских переводов на покойную Валю и письмо её почерк, мелкий, аккуратный.
«Лёша. Если ты читаешь это письмо, значит, случилось самое плохое, и ты как всегда поступил по совести, а не по холодному разуму. Я всегда знала, что ты излишне добр. Было у меня сбережение: часть премий по работе, немного золота, и кое-что от продажи дачи мамы я спрятала на вклад. Хотела для внуков, но чувствую, что понадобится тебе. Код счёта дата твоего первого полёта на Север».
Я глянул на бумажки а там кругленькая сумма, миллионы. Мне даже не поверилось: Валентина обезопасила меня от собственной доброты. До самой смерти обо мне думала…
Я позвонил такси, поехал в город, проверил всё в банке: деньги в целости. Открыл новый счёт, перевёл всё туда. Потом отправился не домой, а в агентство недвижимости. Сказал: «Нужна однокомнатная в центре, с капитальным ремонтом, наличными». Оформили за три дня.
Дальше адвокат. Хороший, зубастый. Оказалось, что нотариус при дарении квартиры ошибся в документе: в прошлом квартира была на балансе ЖЭКа, и это открывало лазейку для затяжного иска. Можно было оспорить сделку, наложить арест и тянуть суды годами.
Я пришёл в старую квартиру, где уже хозяйничали Сергей с Оксаной. Вошёл и положил на стол копию иска.
Папа, что за бумаги? сын побледнел.
Всё, сынок. Квартира арестована, продать или прописать нового ребёнка уже нельзя. Я устрою такие разбирательства, что вас замучают походы по судам. Больше вы здесь жить не будете.
Оксана завелась: «Как вам не стыдно! Мы же семья!» Я же спокойно глянул ей в глаза:
Я не гоню сына. Я защищаюсь от людей, которые отдали меня на вымерзание в зимней халупе. У вас неделя собирайте манатки, возвращайтесь в свою ипотечную двушку. Если уйдёте спокойно, я сниму иск, квартира останется по документам тебе, Серёжа. Но жить вы тут не будете. Сдам чужим.
Через четыре дня они съехали. Оксана хлопала дверьми, Сергей просил простить, клялся, что всё недоразумение. Я не слушал.
Мне сейчас шестьдесят девять. Живу в новой уютной однушке в центре Днепра, гуляю по набережной, бываю в театрах, езжу к друзьям в гости. Свою трёшку сдаю семье преподавателей, деньги коплю на старость, на радость.
Сыну не звоню. Сердце, да, болит но я понял страшное: жертвуя собой ради детей, мы воспитываем в них не благодарность, а эгоизм. Дашь палец откусят всю руку.
Валя была права. Единственный человек, кто не предаст это ты сам.
А вы как думаете: правильно ли я выгнал сына и его жену? Можно ли заранее отписывать имущество детям? Или родные ближе любых обид?
