Мама, открой! Это я. И я не один.
Голос Саши за дверью был неожиданно серьезный, прям будто в паспортный стол пришёл. Я отложила журнал (да, «Огонёк» из девяностых, не удивляйтесь) и пошла в прихожую, по дороге поправив чёлку к кому это меня сынуля привёл.
Тревога уже цветёт в животе как весенний подснежник.
На пороге Саша, а за его широкой спиной мужик в дорогущем пальто, с кожаным портфелем и таким взглядом, как будто он сейчас решит: эту кастрюлю брать на родительский контроль или на дачу отправить.
Можем войти? произнёс Саша тонким официозом.
Прошёл в квартиру, будто это уже целиком его вотчина. Гость последовал вслед важно так, будто за ним ещё дюжина научных трудов топает.
Познакомься, это Олег Николаевич, бросил Саша, скидывая куртку. Он врач. Мы тут просто поговорить Я за тебя переживаю.
Переживаю. Ага. Прям скрип похоронных венков послышался. Я глянула на этого Олега Николаевича.
Седина на висках, тонкая линия губ, глаза уставшие, а за очками умный прищур. И как заноза в пальце ощущение, что этот взгляд я уже где-то видела.
Внутри у меня рухнула старинная этажерка с фарфоровыми слониками.
Олег.
Сорок лет не пощадили его нос, щеки и осанку, но осталась привычка наклонять голову раньше меня этим влюблял, теперь вот застыли воспоминания в горле.
Мужчина, которого я когда-то любила (и чуть не прибила сковородкой, когда он от меня ушёл). Отец Саши, который даже не догадывался, что после него тут ещё кое-кто бегал в трусах и орал «мама, дай супа!»
Добрый день, Елизавета Ивановна, произносит он профессионально-ровно, с тем леденцом во рту, с каким психиатры сообщают родным про справку на комиссию. Взгляд абсолютно безэмоциональный или реально не узнал, или притворяется так мастерски, что самому бы медаль выдать.
Я кивнула, хоть и чувствовала себя иждивенцем в советской очереди. Мир сжался до его лица.
Саша, с явной деловой хваткой, начал без затей:
Мама вот, к вещам привязывается, реальность принимать не хочет, одна тут в такой огромной квартире…
Я и Ира хотим помочь, с напором добавил. Купим тебе студию маленькую, рядом с нами, чтоб под присмотром. На оставшиеся гривны живи в радости. Не захочешь гречку купишь себе икры.
Грустно стало мне сын говорит про меня, будто я старый диван из секции. Олег Николаевич кивает, изображает научный интерес. А затем, со своей профессиональной улыбкой:
А часто ли вы, Елизавета Ивановна, говорите с покойным мужем?
Саша взглянул на пол. Стало ясно: рассказал. Моя невинная привычка вслух отвечать телевизору или портрету мужа превратилась тут в параграф истории болезни.
Я смотрела то на сына, то на Олега-отца, и во мне зрела не обида, а ледяная военная готовность.
Бывает, сказала я спокойно, смотря прямо в глаза Олегу, особенно когда речь идёт о предательстве.
Олег записал что-то в блокнотик наверное, как пациентка выражает сопротивление диагностике. Я уже практически слышала, как он пишет: «агрессивное поведение, склонность к рецидиву». Только бы он не диагностировал мне «Старушечьи наговоры по Фрейду».
Мама, ну перестань, мы с Ирой
О, сынок, ты о ком переживаешь-то, о маме или о квадратных метрах? не выдержала я.
В душе варился коктейль: боль, желание встряхнуть его, закричать «Оглянись на того, кого ты пригласил!». Но промолчала. Сейчас нужно играть тише воды ниже травы.
Мы ведь тебе только добра хотим, буркнул он и покраснел так, что уши сверкнули. Ты всё одна, веще-… ну, вспоминаешь часто…
Олег поднял руку:
Саша, дайте я сам, и снова ко мне: А что для вас значит предательство, Елизавета Ивановна?
Честное слово, как на экзамене. Я решила сыграть ва-банк.
Знаете, бывает, жених ушёл за хлебом, а вернулся через сорок лет с подарком направить жену в дурдом.
Смотрю а у Олега хоть бы морщинка дрогнула. Может, он и вправду меня не помнит. Или стал Буддой на пенсии.
Интересная аллегория, выдал он. Значит, заботу сына вы воспринимаете как угрозу?
Ну конечно, другой трактовки быть не может: или ты адекватен, или не вписываешься в новую мебель.
Саша, проводи дядю доктора, а то нам и без комиссии есть о чём поговорить.
Нет, парирует быстро. Всё будем решать вместе. Без манипуляций. Олег Николаевич независимый.
“Независимый эксперт”… Тот самый Олег, что исчез, когда я осталась с пузом и ипотекой.
Ирония такая сочная, что хоть хреновину квась.
Ладно, я тихо, почти ласково. Внутри зима, на душе валенком по фарфору. Хочешь помочь рассказывай варианты.
Саша радостно начал расписывать мне плюсы квартиры с консьержкой где-то на Виноградаре. Про бабушек на лавочке, оливковые шторы, занавески из IKEA.
Я смотрела на Олега и вдруг поняла: ему всё равно, была я или нет. Смотрит, как на белую мышь в лаборатории интересно, но не более того.
Подумать надо, сказала я, вставая. А теперь, если не трудно, оставьте меня в покое.
Саша аж расцвёл: маму почти уговорили.
Конечно, мам, иди отдыхай.
Они вышли. Олег бросил на меня взгляд «работа выполнена», Саша болтал без умолку. Я посмотрела в окно вот они, идут, один другому набивает плечи, такой вот папа и сын. Прям мелодрама на телеканале «Домашний».
Уехали. А я осталась: в квартире, которую они уже поделили в голове на доли, как коммуналку ещё до въезда.
Только забыли: я женщина, которую однажды уже сдали в утиль. Второго раза не будет.
На следующий день в десять утра телефон Саша бодрый, аж цирк на дрожжах:
Мам, ну как ты, отдохнула? Олег Николаевич пришёл к выводу, формально нужно ещё раз проведать.
Перекладываю в руке серебряную ложечку от бабушки, думаю про шторы. Они шторы уже выбрали! Меня живой ещё не списали, а квартира уже вся в оливковых шторках мельтешит.
Пусть приходит, ледяным, неузнаваемым голосом.
Положила трубку. Всё, хватит быть мягкой подушкой, они тут диван уже в Гостином Дворе записали. Пора постоять за себя.
Открываю ноутбук: «Психиатр Олег Николаевич Мельников».
Интернет тебе всё расскажет и про третью жену, и про премию «Человек года». Вот клиника «Душевный уют», владелец, телеэксперт, фотка где он даже не моргает.
Звоню в клинику. Записываюсь на приём под девичьей фамилией Елизавета Петрова. Вежливая девушка сообщает: завтра в десять, свободно.
Вечер перебираю коробки с прошлым. Не жалею, не злюсь, ищу что-то своё, прежнее.
Вижу в зеркале генерала на предстоящую битву, брюки, прическа, никакой мимимишности.
Клиника встречает меня ароматом французских духов и стерильного спирта с дорогого бугра. Огромный кабинет, вид на центр города, мебель кожзам от Путина.
Олег за столом, приподнял бровь не ожидал такой «пациентки». В жизни б не подумал а я готова.
Здравствуйте, он показывает на кресло. Чем могу помочь?
Не собиралась ругаться. У меня, простите, другая весовая категория.
Доктор, вот гипотетический случай. Бросил мужчина девушку беременной, стал шишкой, не знал про сына Прошли года, сын вырос. И у них встреча по работе Только вот обе стороны не сообразили, с кем имеют дело.
Я рассказывала, глядя ему в глаза. Видела, как у него маска сползает с лица, как начинает дышать неровно, как потеет лоб.
Как думаете, кто пострадает сильнее? Сын, узнав, кто он? Или отец, когда поймёт, что помог признать недееспособной собственную бывшую жену? Ту самую Елизавету?.. Помнишь, Олег?
Ручка выскользнула у него из руки. Вот теперь поверил по-настоящему.
Лиза бормочет, бледный, словно из дома престарелых только вернулся.
Да, я та самая, которая вырастила твоего сына, пока ты лекции по неврозу читал. Не ожидал такого расклада?
Смотрю: у него внутри всё обвалилось сидит как мальчонка, что в подъезде первый раз курить попробовал.
Я я не знал Саша мой сын?
Твой. Можешь «ДНК по-питерски» сделать. Хотя достаточно и старых фоток вот они.
Я достаю альбом, раскрываю и там одногодовалый Сашка, копия его в профиль.
Олег сник видно: вся жизнь надломилась прямо тут.
Вдруг влетает сияющий Саша:
Олег Николаевич, вот вы где! Мама сказала, что…
Оборвал себя, видит я сижу как клиент, Олег как зек перед УДО.
Мама? Ты зачем здесь?
То же, что и ты, сынок, спокойно. За консультацией к «независимому эксперту». Мы тут случай разбираем, твой, кстати. Правда, доктор?
Саша переводит взгляд с меня на Олега, и вот начинает что-то подозревать. Медленно доходит, прям как электричка Киев Белая Церковь.
Познакомься, Саша. Это не просто Олег Николаевич. Это твой отец.
Мир Саши пошёл трещинами, как асфальт в апреле.
Папа?.. выдавил он.
Да, хрипло Олег. Прости, сын, я не знал…
Но Саша уже весь в слезах, руки закрыл лицом и зашёлся в рыданиях.
Я встаю.
Разбирайтесь сами. Один убежал, другой предал. Так и живите.
***
Прошло полгода. Квартиру продала к чёрту, пусть новых жильцов пугают бывшие обои и занавески. Олег помог подобрать маленький уютный домик за городом: сад, лавка, птички поют. Он не просил прощения знал, что смысла нет.
Иногда говорил со мной часами. О жизни, о прошлом, о том, где всё пошло наперекосяк. Старой любви не было, но появилось что-то новое почти родственное, основанное на пережитом.
Саша звонил сначала ежедневно, потом реже. Катя ушла, обозвала его egoистом; он сам рыдал в трубку, клялся, что осознал. Его алчность сломала его же жизнь.
В один летний вечер, на веранде среди яблонь, зазвонил телефон.
Мама, я всё понял. Прости меня. Ты сможешь простить когда-нибудь?
Я смотрела на закат, на руки Олега в своих руках и вдруг почувствовала: ничего не болит.
Время покажет, Саша, ответила я. Время всё расставит. Но помни: нельзя строить своё счастье, разрушая жизнь того, кто тебе её дал.
