Восемь лет пустяков
Телефон звонит в половине восьмого утра, когда Мария стоит у плиты смотрит, как закипает вода в ковшике. Плита газовая, старая, с тяжёлыми чугунными решётками, покрытыми чужим, въевшимся слоем жира, который до конца никак не отмыть. Каждое утро этот жир напоминает ей, что квартира здесь не её, что до неё жили другие, ели, готовили, жили по-своему, со своими борщами и привычками.
На экране: Ирина.
Мария берёт трубку.
Ты снова не ответила ему, говорит дочь сразу, без приветствия.
Доброе утро, Ирочка.
Мама, я серьёзно. Он мне писал вчера. Говорит, ты молчишь.
Вода закипела. Мария выключает газ, кидает в воду чайный пакетик дешёвый, грузинский, сорок штук в бумажной коробке. Раньше пила только листовой цейлонский, который Антон заказывал специально в магазине на Гоголевском.
Ну и пусть, говорит Мария.
Мама, ты понимаешь, что творишь? Живёшь в чужой съёмной на окраине Петроградки, тараканы у тебя наверняка, одна, почти шестьдесят лет
Мне пятьдесят восемь.
Это почти шестьдесят! А ушла от нормального мужика, от квартиры в центре, от устоя… Ради чего?
Мария смотрит в окно. За стеклом тусклое питерское небо, голый тополь, обшарпанная стена напротив. Внизу мимо проходит трамвай, по старым рельсам: грохочет так, что в первые ночи здесь Мария не могла заснуть.
Потом привыкла.
Ирочка, я опаздываю, надо на работу собираться.
Ты никогда не хочешь поговорить нормально!
Я не против, только не сейчас, не в таком виде. Приезжай в субботу, суп сварю.
В твою берлогу я не поеду.
Берлога. Уже и дочь так говорит. Наверняка Тамара ей подговорила.
Ладно, спокойно отвечает Мария, поговорим позже.
Мам
Я тебя люблю. Пока.
Кладёт трубку. Берёт ковшик, чай выливает в старый гранёный стакан, найденный на кухне. Настоящий советский стакан тяжёлый, привычный. Такой у неё был когда-то давно, лет тридцать назад. Первый глоток горячий, терпкий, с бумажным привкусом.
Пьёт чай стоя, глядя на тополь.
Потом собирается и выходит на улицу.
***
В подъезде пахнет сыростью и кошками. Где-то этажом выше по ночам слышна возня там живёт кот, его Мария ни разу не видела, но слышала часто. Лифта здесь нет, четыре пролёта вниз, мимо ящиков с выбитыми дверцами и оставленных с прошлой зимы санок.
На улице около пяти градусов, не теплее. Застёгивает пальто, идёт к метро. За полгода здесь так и не освоилась всё равно путается иногда в переулках. Лесная, Зверинская, Каменноостровский. Район тут не такой, как в центре. Привольнее, шире улицы, деревья, люди не такие торопливые.
В магазине у дома покупает кефир и полбуханки хлеба. Кассирша молоденькая, с яркими тенями, не смотрит на неё. Мария считает сдачу, складывает всё в авоську и идёт дальше.
В вагоне тепло, людно и громко. Она едет стоя, хватаясь за поручень, думает о работе. Вчера вместе с Петром они закончили важный этап чертежи по обмеру, а сегодня предстоит разобраться с перекрытием подвала, которое, кажется, держится исключительно на чуде девятнадцатого века.
Объект старый особняк на Васильевском острове. Не большой, конец восемнадцатого столетия, главная часть плюс два флигеля и сарай для карет, который столько раз переделывали, что в нём ничего родного не осталось. Хозяева менялись, после революции здание отдали под склад, потом бросили. Десятки лет стояло пустым. Сейчас нашёлся инвестор, решивший сделать культурный центр, нашлась команда. Мария ведущий архитектор-реставратор, Пётр, коллега отвечает за конструкции.
Настоящая работа. Не та, что была у неё при Антоне ремонты, частные перепланировки для выживания. А настоящая, насыщенная историей.
***
Пётр уже на месте, когда она приходит. Стоит посредине зала первого этажа, в серой куртке, с рулеткой, смотрит в потолок.
Доброе утро, здоровается Мария.
Глянь, вместо приветствия машет рукой. В углу гипс отпал, кирпич виден. Понял, отчего просела балка: трещина по всей длине. Тут уже не реставрация, а замена.
По годовым кольцам пошло или раскололо?
Сама посмотри.
Поднимаются на второй этаж по лестнице, которую уже укрепили, но всё равно скрипит. Мария держится за перила от досок идёт особый, тёплый запах: дерево, пыль, время. Она всегда любила такие запахи запах чужих жизней.
Пётр указывает на балку. Мария садится на корточки, смотрит фонарём вдоль трещины.
Нет, не по кольцам, говорит. Тут стояло что-то тяжёлое. Станок, быть может.
Или даже несколько. Это ведь склад был.
Сидят вместе, смотрят на балку, из окон сквозняк.
Значит, заменяем, говорит Пётр.
Да, но строго по старой технологии. Я вчера читала архив порода была хорошая, сосна, тверская, выдержанная.
Где ж такую потом найдёшь
Есть у меня один надёжный контакт. Работала с ними на реставрации на Суворовском.
Пётр кивает, отряхивает колени. Высокий, сутулый, редко перебивает наоборот, всегда слушает по-настоящему, вникая. За последние месяцы Мария это оценила и привыкла к такой манере.
Чаю? спрашивает он. У меня с собой термос.
Да, охота.
В коридоре достаёт термос, пластиковые стаканы.
Ты сегодня какая-то не договаривает, просто смотрит внимательно.
Какая?
Слишком собранная.
Мария улыбается.
Значит, с утра уже звонила дочка или сестра.
Он лишних вопросов не задаёт. Только протягивает стакан.
Чай не из пакетика. Вкус другой.
***
С Тамарой встречались в воскресенье: без предупреждения вдруг звонок снизу: “Открывай, у меня пирог с собой!” Открыла.
Тамара старше на три года, живёт с мужем Иваном на Чёрной речке, работает бухгалтером в стройконторе, и все взгляды у неё из разряда “глыбу не сдвинешь”. Заходит в квартиру, осматривается с выражением, знакомым с детства: смесь заботы и негодования.
Господи, сокрушается. Это ванная или чулан?
Ванная.
Тут плитка вся лопнувшая.
Тамар, ты же пирог принесла.
Принесла, ставит на стол, ещё раз осматривается. Маша, ну объясни: там у тебя квартира, три комнаты, потолки всё готово, человек обеспеченный. Он что, бил?
Нет.
Изменял?
Может, и изменял, мне уже было всё равно.
Тогда чего? Что ж ты ушла? С ума сошла, что ли, на старости лет?
Мария молча достаёт тарелки.
Тамара, без лекций, ладно?
А как? Я ж тебе сестра! Кому говорить-то? Ира звонит плачет, он звонит спрашивает, хороший ведь мужик
Для другой хороший, кивает Мария, режь пирог.
Ты всегда так: “Режь пирог”. Разговаривать не хочешь.
Я объясняла. Не раз.
Ты только “Мне плохо”, а всем бывает плохо! Думаешь, мне с Иваном всегда хорошо? Но я же не бегу в одиночку в коммуналку!
Это не коммуналка. Тут я одна.
Вот и говорю: одна! Тебе же шестьдесят на носу.
Мария смотрит на Тамару. Напротив большая, тёплая, в бежевом свитере, с искренним недоумением. Она и правда не понимает. Сердиться невозможно.
Тома, тихо говорит Мария. Без меня пропадёшь, дурочка.
Тамара возмущённо таращится.
Ты чего такое говоришь?
Просто пирог с чем?
С капустой, что ты!
Ты хотя бы к психологу ходишь? вдруг спрашивает Тамара.
Да.
И что он говорит?
Что я принимаю верные решения.
Ну-ну, платят им за это
Пьют чай с кислой капустой. Тамара рассказывает про Ивана, у которого опять поясница, про соседей завели щенка, лает, житья и нет. Мария слушает, за окном темнеет небо становится синим над тополем.
На выходе Тамара задерживается в дверях.
Ты хоть бы Антону написала, говорит. Он волнуется.
Хорошо, кивает Мария.
Знает: писать не будет.
***
С Антоном прожили вместе восемь лет. Не расписаны он был категорически против штампа и этого.
Первые годы были иные, ей так казалось. Он был внимателен, выводил её в рестораны, в театры, катались в Прагу, Италию. Говорил, что она умная, с отличным вкусом. Но всё меняется чуть заметно, медленно. Сначала замечания про платья, потом про готовку, стиль общения, про то, что много тратит сил на работу без отдачи. Последнее выговаривал, будто заботится.
Мария, сама ведь понимаешь: твоя реставрация тупик для людей без особых амбиций.
У меня есть амбиции.
Ну, ты хороший специалист. Такой, средний. Это не плохо. Все ведь не могут быть звёздами.
Тогда Мария промолчала. Ушла в другую комнату и долго сидела молча, не понимая, отчего эти слова вдруг причиняют такую боль.
Он не кричал, не бил. Но постепенно и неумолимо внушал ей: без него она ничто. Профессия детский сад, подруги примитив, вкусы провинция. Он одолжение для неё.
Варила борщ думала: правильно ли посолила? Звонила подруге не слишком ли часто? И даже на совещание шла не выгляжу ли глупо. Этот голос внутри был всегда его голосом.
А потом был тот вечер.
Гости у его друзей, разговор о новом жилом комплексе. Мария сказала пару слов чуть критически. Антон глянул сквозь стол, улыбнулся тёмно.
Маша у нас знатный теоретик, давненько не работала всерьёз, словно между делом.
В комнате повисла пауза.
Мария улыбнулась. Доела. Выпила вина. Послушала разговор. Вызвала такси. Пока ехали, он беззаботно рассказывал что-то. Она смотрела на ночной город и думала только: “Я не могу больше”.
Не “он плохой”, не “я несчастлива” просто “Я. Не. Могу”.
Через три месяца ушла: сняла квартиру в Петроградке. Две ходки на багажнике знакомых. Антон тогда был в командировке. Оставила ключи и записку: “Извини”.
Потом думала, зачем же это слово. Всё равно только это и смогла.
***
Ноябрь в Петроградке особый парк рядом. Вечерами, возвращаясь, идёшь мимо деревьев, уже пустых, дорожки мокрые, но в парке тише, чем в квартире. Шаркаешь по листве, вдыхаешь мокрую кору будто пьёшь что-то необходимое.
Дома холодно. Отопление включают урывками, чугунные батaреи либо пышут, либо ледяные. Кран капает. Мария дёргает хозяина обещает мастера. Не приходит.
Она покупает в строительном магазине новую прокладку, меняет сама. Сорок минут и два сломанных ногтя, ругается. Потом вытирает руки, открывает кран не капает.
Смешное, но настоящее чувство гордости.
По вечерам за кухонным столом, с чертежами. Включает свою старую лампу с зелёным абажуром купила на блошином рынке ещё в девяностые, Антон негодовал, говорил: “Портит дизайн”. Дома стояла в кладовке, тут на столе.
С самой усадьбой работы много: обмеры, архивы, анализ, концепция. Она любит этот процесс за его неспешность и правду: или здание живое, или нет. История настоящая, не выдуманная.
В архивах нашла сведения: дом стоял прежде за семьёй Березиных, потом передан дочери открыла домашнюю школу. После революции стал складом. Дочь звали Наталия. На фотографии женщина, прямая спина, взгляд уверенный, будто знает больше, чем фотограф.
Мария долго рассматривает портрет. Потом возвращается к чертежам.
***
Как-то Пётр спрашивает, как она оказалась в реставрации.
Сидят в его машине, греют двигатель перед отъездом в архив. За стеклом первый в этом году снег.
В девяностые я только новостроем занималась, рассказывает Мария. Много платили, было интересно. А потом однажды ради интереса поехала с приятельницей на подмосковную реставрацию церкви. И всё.
“Всё” это что?
Поняла, что только это мне важно.
Он кивает.
Редко такое бывает.
А сам когда понял?
Позднее. Делал всё правильно, как учили. А потом остановился.
Мария смотрит в окно снег прилипает к стеклу.
И что дальше?
Вот это. Он кивает куда-то, в сторону усадьбы. Меня устраивает.
В машине тепло, чуть пахнет кофе.
Они едут в архив.
***
Антон появляется в среду. Неожиданно звонок в восемь вечера, когда Мария с чертежами и стаканом йогурта. Звонок старый, советский.
Открывает, думает хозяин или сосед.
Антон в дорогом пальто, с маленьким букетом хризантем (не любит Мария хризантемы за восемь лет так и не запомнил).
Привет, говорит.
Мария секунд пять молчит только смотрит.
Адрес тебе Ира дала?
Она.
Значит, это Ирина.
Зачем пришёл? прямо спрашивает.
Поговорить. Его фирменная улыбка. Впустишь?
Мария на секунду думает, потом отходит от двери.
Он оглядывается: маленькая прихожая, обшарпанные обои, искривлённый крючок, сапоги у порога.
Ты тут живёшь, выговаривает.
Живу.
Маша берёт за руку, она уводит. Не обижается, просто перекладывает букет. Входит на кухню, смотрит на разложенные чертежи. Работаешь?
Да.
Что за проект?
Реставрация особняка на Васильевском.
Ну… это для тебя неплохо.
Для меня и для города. Восемнадцатый век.
Он ставит хризантемы на стол, на чертёж она тут же переставляет.
Мария, ты хоть понимаешь, где живёшь и что тут делаешь? махает рукой. В этой квартире.
Знаю.
Я хочу, чтобы ты вернулась.
Зачем тебе это?
Он обижается.
Как это зачем? теряется. Мне тебя не хватает.
Чего именно?
Ты какая-то странная стала.
Привыкай отвечать на вопросы. Чего тебе во мне не хватает?
И тут появляется на лице раздражение, прикрытое спокойствием.
Тебя не хватает просто. Мы же восемь лет вместе были!
Помню.
И что теперь вот так всё заканчивается?
Я уходила не за один день. Я восемь лет уходила ты не замечал.
Не понимаю.
Наверное.
Объясни.
Я уже объясняла. Помнишь тот ужин у Елены и Аркадия?
Ну?
Ты тогда при всех заявил, что я теоретик.
Он морщит лоб.
Наверное, пошутил. Ты просто слишком восприимчива.
Бывают обидные шутки. Их было много. И я запомнила все.
Но это не унижение.
Может быть. А мне всё равно было плохо.
Из-за мелочи.
За восемь лет этих мелочей.
Он оглядывается, смотрит на стакан у плиты, лампу под зелёным абажуром.
И тут тебе хорошо? с лёгким сомнением.
Мария не для него, для себя думает.
Сложно, бывает холодно, иногда одиноко. Но здесь мне легче, чем с тобой.
Иллюзия.
Пусть, но моя.
Берёт пальто. На секунду задерживается.
Маша, я тебе чужой теперь?
Нет, говорит она спокойно. Но и не свой уже. Антон, иди домой.
Он уходит.
Пожалеешь, кидает он напоследок без угрозы.
Может быть, соглашается она.
Дверь закрывается. Совсем не тяжело.
Мария стоит, смотрит на дерматиновую дверь. Потом уносит цветы в банку с водой всё-таки выбрасывать жалко. Возвращается к чертежам.
За окном грохочет трамвай. Но это уже не мешает, а просто звук.
***
Защита концепции назначена на вторую неделю декабря. Этап важный заказчики с юристами, с экспертом по культурному наследию, который задаёт жёсткие вопросы. Мария отвечает спокойно, Пётр уточняет по конструкции. Спросили о сроках замены балок честно сказала: если с лесом не задержатся, всё по графику, если нет три недели сдвиг. Эксперт нахмурился. Мария добавила: лучше сказать сейчас, чем потом объяснять задержку.
Почему-то это понравилось.
После коридор, толпа, папки-бумаги.
Думаю, одобрят, говорит Пётр.
Мне тоже так кажется.
Он смотрит с привычной внимательностью.
Ужинать пойдёшь? Здесь хорошее кафе неподалёку. Отметим ведь.
Мария смотрит на него.
Пойду, говорит.
Идут по вечернему Петербургу, свет фонарей, снег на карнизах старых домов. О чём-то болтают о работе, книгах, о том, как город меняется. Идти можно долго.
В кафе заказывают горячее, красное вино. Говорят обо всём: про балки, экспертов, про декабрьскую темноту.
На выходе Пётр придерживает ей пальто заботливо, просто.
На прощение:
Рад, что работаем вместе.
Я тоже, отвечает Мария.
И расходятся каждый к своему метро.
