Дневник, март.
Сидя у большого окна своей квартиры в самом центре Киева, я часто думаю как же странно складывается жизнь. Вечером, когда над городом загораются оранжевые огни и синие тени гуляют между домами, я вглядываюсь вдаль и чувствую себя так, словно оказалась в золотой клетке. Блеск, комфорт, простор всё вокруг напоминает о моих успехах, но за это пришлось дорого платить. Этот дом не убежище, это мой окоп. Не от чужих, а от своих от тех, кто годами привык получать от меня помощь, не считая нужным хотя бы поблагодарить. Терпеть это дальше я не собиралась.
Вот и сегодня, как обычно, всё изменилось в один момент порог переступила Тамара Аркадьевна, моя свекровь. Рост у неё всегда был внушительный, а осанка подчёркивала строгий взгляд. На ней светло-серый костюм с аккуратной бирюзовой брошью и чуть помявшаяся, но всё ещё дорогая шляпка. Она не привыкла просить она привыкла ожидать, что ей отдадут всё, что надо, без лишних разговоров. И опять пришла не просто за советом или чашкой чая.
Маргарита, брату моему срочно надо сделать ремонт. Ты можешь выручить нас гривнами, у тебя их, кажется, нескончаемый поток, в голосе прозвучала привычная снисходительность, в руке требовательный жест.
Я почувствовала, как гнев тихо подбирается к сердцу. Всё-таки она осмелилась просить снова, в моём же доме, словно я какая-то дойная корова.
Я не ПриватБанк, Тамара Аркадьевна, максимально спокойно произнесла я, хоть внутри всё кипело. Год уже всех на себе тяну, хватит.
Но ей, как всегда, было мало. Её губы то ли мелькнули усмешкой, то ли презрением.
Не стыдно? У тебя здесь всё в достатке, а семью помочь жадничаешь. Она окинула взглядом мою гостиную, явно считая, что всё это должно было принадлежать ей или её детям.
Я, наконец, не выдержала. Схватила с вешалки её плащ, бросила ей в руки.
Уходите отсюда. Вашей наглости больше не будет в моём доме! моя злость была ледяной и твердой, я даже удивилась самой себе.
Она растерялась, на мгновение утратила свой боевой вид, но быстро пришла в себя. Только дверь захлопнулась со звоном я услышала из-за неё последнее:
Ты ещё пожалеешь! Семён всё узнает, какая ты эгоистка!
Я долго стояла в холле, просто слушая тишину. Тишина была новым для меня ощущением. Словно с плеч сняли сотни килограммов.
Пару дней спустя я снова сидела у окна. Теперь смотрела не на Киев, а вглубь себя самой. Давно пора было это сделать пусть и через боль, пусть и с сознанием, что муж, Семён, точно меня не поймёт. Он ведь даже не видит, как мать манипулирует им и мной.
Долго собиралась с мыслями, потом взяла телефон и набрала его номер. Он не ответил. Всё концом не назовёшь, но сердце сжималось при мысли, что так дальше просто невозможно. Я устала быть пионером справедливости и поддержки, а мне в ответ контроль да упрёки.
Вечером мы встретились в кафешке на Подоле я в чёрном платье, он в привычном своем пиджаке и с тревожным взглядом. Я не улыбалась, смотрела в чашку, а не в его глаза. Он долго молчал, потом выдохнул:
Рита, почему ты не хочешь разговаривать со мной нормально? Давай попробуем всё исправить, вместе ведь всё можно.
Я не сдвинулась с места, слова давались тяжело, но медлить больше нельзя было.
Ты не понимаешь. Не хочешь понять. Это не только между нами это обо всём. Я не кукла, чтоб с ней играть, чуть дрожащим голосом сказала я.
Семён растерялся, встал, начал что-то говорить, оправдываться:
Рита, я ничего не мог с мамой поделать. Ты же знаешь, я не хотел, чтобы всё так было.
Я резко поднялась из-за стола:
Я устала, Семён. Ты мне больше не нужен, пора заканчивать.
Вышла, даже не обернувшись. Он не пошёл за мной видимо, так было лучше для нас обоих.
Только дома я осознала, что действительно всё кончено. Несколько дней ходила как тень. Не знала, к чему иду, что будет дальше, но была уверена: зависеть от кого-то ещё я не позволю ни при каких обстоятельствах.
Телефон снова замигал. Семён.
Рита, пойми меня, всё ещё можно поправить. Нельзя вот так взять и уйти, его голос был чужим, далёким.
Я уже ушла, Семён. Всё. Это было необходимо, чуть грустно, но без сожаления, ответила я и выключила телефон.
В этой новой тишине я почувствовала, что наконец-то начинаю жить своей жизнью. Путь непростой, иногда даже страшный, но свой и только мой.
