Вместо себя
В странном, густом тумане, среди нарисованных мелом городов Житомира и Киева, где улицы переплетаются в невозможные узоры, заблудилась судьба Лизы. Мачеха видела насквозь: Лизе не хотелось быть женой вдовца Фёдора. Но не потому, что у него на руках осталась маленькая дочка, и не потому, что старше был; Лиза просто боялась Фёдора, будто веял от него ледяной сквозняк древней украинской зимы.
Его глаза, холодные, как зеркальные окна ночного трамвая, пронзали до самой середины сердца. От этого взгляда сердце Лизы стукало как безумный дятел о ствол старой липы за окном. Сидела, голову наклоняла, а когда поднимала взгляд, слёзы выцветали на щеках, скользя по ним лавой, словно талые воды весной по обочине тесных улиц Луцка.
Пальцы дрожали, маленькие кулаки хотели отбиться от мачехи, от её решений, от навязанного будущего. Предательский язык, будто под гипнозом, выдал: «Пойду». На том и порешили в такой дом, к такому мужу, к такому хозяину грех не идти! Мачеха сипло повторяла: «Он с первой жены пылинки сдувал, та тихая была, мала, всё бродила, кашляла, как самовар весной бурлит. Ты кровь с молоком, тебя он в красный угол посадит, ты и прядешь, и ткешь, и ко всему привычна. Молодые мужчины еще ветер в голове мают, а тут всё, как на ладони. Вот подфартило-то!»
Вечерок мачеха планировала под закуски и самогон свадьба вдовцу вроде и ни к чему: «К покойной шумить нельзя, а приданное не бери, сам сказал дом под завязку». Всё происходящее походило на медленный калейдоскоп: Фёдор привиделся то в одной избе, то в другой, за ним все тянулись слухи, говорили, что колдовали на него, потому и жизнь его одно лекарство, уходы и страдания.
В больнице пахло йодом и пустыми словами. Мать Фёдора шептала ему на ухо: «Здесь любви не будет, только тяжесть и боль». Но Фёдор не слышал для него Вера была всем. Любил её, будто это смысл жизни. И когда Вера ушла, забрав с собой луч солнца, только тогда тишина осела в доме навсегда.
В последнее свой полёт, Вера держалась за его руку, как ребёнок за щепку на весенней реке. «Не нарушишь ты замысел Божий, выдохнула она. Я устранила тебя в страданья, себе чрез муки. Прости меня и доченьку, но не обижай девочку. Женись на Елизавете, она тебе и жена, и матушка будет. Я в ней буду жить, смотри на неё так, будто в ней моя тень бродит». И сжала его ладонь в силе, какой не было уже давно.
Фёдор плакал судорожно, лицо его расплылось в слезах, комната закрутилась, а Вера смотрела в одну точку, как будто за этой точкой ждала ветер, который унесёт её в иные дали. Он целовал её от головы до пят, обещал всё, что велено.
Прошел год или сто лет никто не считал. Витали над Житомиром дождевые облака, и свататься прошёл Фёдор к Лизе. Мачеха улыбается неестественно широкой улыбкой, а тёща Фёдора прошептала где-то с печи: «Нам всем спокойствия надо, внучку мою не обижай, Лизу береги». Всё как в разорванной кукольной пьесе: Лиза сама не понимала, почему сказала согласие. То ли надоело всякое терпеть, то ли жалко стало Фёдорову дочку? Или просто хотелось исчезнуть из тесных комнат, пропитанных криками и сальными следами.
Он привёл Лизу посмотреть на маленькую Алёну, дом был как из сна паркет мне, резная мебель, вышитое покрывало. Лиза, как в зачарованном лесу, ходила по комнатам, где стены слушали каждое слова. Аленка не испугалась наоборот, заигрывала, приносила игрушки, глядела пытливо-пытливо, а при прощании чуть не зарыдала.
Лизе вспомнилось, как когда-то давно, тоже в чужом доме, слушала крики мачехи, перебирала за чужими дочерьми старые тряпки, укрывала пьяного отца своим покрывалом. Сжав Алёнку в объятиях, она растаяла, как сахар на горячем чае, и заснула рядом с девочкой.
Фёдор пил чай с Лизой в молчании. Никуда Лизу не отпустил «жена должна быть с мужем, а не возвращаться туда, где ей ничего не ждёт». Метель стучала в стекло, За окном качался фонарь, а в доме, среди вышитых рушников и запаха яблок, переплетались их новые, странные судьбы.
