«Да кому ты нужна с пятерыми прицепами?» с этими словами мать выгнала вдову в тридцать два года, даже не догадываясь, что в старом доме её ждёт наследство и ночной гость.
На кладбище было сыро и ветрено. Глина при каждом шаге чавкала под сапогами Настасьи. Она стояла и смотрела, как рабочие забрасывают землёй гроб вместе с ним зарывается и её прошлое. Владимир ушёл совсем неожиданно, в тридцать пять лет. Прямо на заводе, упал и не поднялся.
Рядом топталась мать, Мария Васильевна. Замёрзшая, она куталась в песцовую шубу, неприятно морща нос, глядя на внуков, что жались к чёрному пальто дочери.
Достаточно уж поплакали, громко произнесла мать, когда насыпан был холмик. Поехали, Настя. Тут делать больше нечего. Мне поговорить надо.
Дома, в их маленькой «двушке» в ипотеке, Мария Васильевна сразу отправилась на кухню и важно села во главе стола.
Слушай, начала она, не снимая платка. Квартиру банк отберёт, это ясно. Тебе платить нечем. Твоего Вовки больше нет, а у тебя декрет длиною в жизнь.
Я устроюсь на работу, прошептала Настя, баюкая маленького Мишу.
Куда? В уборщицы? грубо усмехнулась мать. У тебя ведь пятеро детей! Пять прицепов! Кому ты нужна с таким обозом? Старших, Дуню и Гришу, я бы в детдом определила. Временно. А малышей может быть, опека поможет.
Нет, еле слышно проговорила Настя.
Что? переспросила Мария Васильевна.
Я говорю, нет! Настя подняла голову. В её высохших глазах была сталь. Детей не отдам. Захочу с голоду пропаду, но своих подниму.
Вот дура, мать встала, поправила шубу. Я тебе говорила пораньше думать надо, а не в облаках летать. Теперь сама и барахтайся. И по деньгам ко мне не ходи.
Через месяц банк действительно прислал извещение. Две недели было отведено на выселение. Настя металась по знакомым, искала хоть какую крышу, но с пятью детьми никто не хотел пускать.
И вдруг пришло письмо. Из деревни Залесье. Нотариус сообщал, что Настасье достался дом от троюродной бабки, которую она почти не знала. «Дом старый, но свой», подумала Настя и решила выбора нет.
Залесье встретило их ледяным ветром. Дом стоял на окраине, возле самого леса. Срубы потемнели, крыльцо покосилось, окна глядели на мир мутными стеклами.
Мама, тут холодно, заплакала пятилетняя Валя.
Потерпи, малютка, сейчас протопим, голос Насти дрожал, но она старалась говорить уверенно.
Первая ночь оказалась настоящим испытанием. Печка дымила и гудела, дети кашляли, из всех щелей тянуло. Настя набросала на малышей всё что было: плащи, одеяла, даже половички. Сама не спала, слушала тяжёлое дыхание Григория.
Семилетнему Грише судьба уготовила нелёгкий недуг. Требовалась дорогостоящая операция. Квота обещана через год, но доктор в областной больнице говорил прямо: «Вряд ли дотянет, состояние ухудшается. Лучше платно, в столице». Сумма равна стоимости двух квартир.
Утром, забираясь на чердак, чтобы заложить щели, Настя среди старых газет и шуб нашла жестяную банку из-под чая. Внутри, в промасленной тряпке, оказалось что-то тяжёлое.
Часы карманные, массивные, с длинной цепочкой. Настя провела пальцем по крышке, серебро потускнело, но отчётливо был виден двуглавый орёл и надпись: «За веру и верность».
Хорошие, вздохнула она. Только мало что стоят, наверное.
Стрелки стояли на без пяти двенадцать.
Часы Настя спрятала в шкафу, о продаже антиквариата речи не было еды всего на три дня, дров почти не осталось, Грише ухудшалось, он почти не вставал.
Вечером поднялась метель. Снег валил стеной и отрезал дом от деревни. Дети заснули, Настя склонилась у окна, терзаясь сомнениями: не обрекла ли она детей на погибель?
Вдруг раздался стук в дверь.
Настя вздрогнула. Не показалось ли?
Стук повторился настойчивый, глухой.
Она взяла кочергу, приблизилась к двери.
Кто там?
Впусти, хозяюшка, непогода лютует, голос был необычный скрипучий, но спокойный.
Настя непонятно почему вдруг отворила засов. На пороге стоял старик. Невысокий, в длинной шерстяной армяке, перевязанной бечёвкой. Седая борода, а в серых глазах молодость, ясность.
Проходите, Настя посторонилась.
Старик вошёл, но с него не капал снег, и не веяло холодом наоборот, потянуло теплом.
Он зашёл в комнату к детям, склонился над Гришей, долго всматривался.
Сын болен? спросил он.
Недуг тяжёлый, нужна помощь, денег нет, призналась Настя.
Деньги прах, а время золото, старик опустился на лавку. Ты находку мою нашла?
Настя замерла.
Часы? Ваши?
Мои, хозяин от барина подарил, когда я его зимой из проруби спас, давно это было. Берёг их: знал, пригодятся.
Дедушка, может, я их продам? Хоть на лекарства хватит, ведь серебро
Старик улыбнулся в бороду.
Не спеши за бесценок продавать. В часах есть секрет. Мастер Буре был затейник. Возьми швейную иголку, под крышкой у петли нажми двойное дно там.
Он поднялся.
Ну, бывай, Настасья. Храни тебя Бог. Имя у тебя хорошее, не теряй надежды.
Останьтесь чаю выпить! Хоть звать вас как?
Прохором зову́т, тихо отозвался он.
Но, когда Настя обернулась с чайником, комната была пуста. Дверь крепко на засове, дети крепко спят. Только в воздухе чуть витал аромат ладана да свежего хлеба.
Всю ночь Настя не сомкнула глаз. Как только рассвело, она достала часы, нашла тонкую иглу, нащупала крохотное отверстие у петли нажала.
Щёлк.
Скрытая крышка откинулась. Там, в углублении, лежала сложенная бумажка и золотая монета. Тяжёлая, настоящая, не из тех, что в ломбарде.
Настя развернула бумажку. «Сим удостоверяется, что владелец» остальное написано ятями и дореволюционным шрифтом.
В райцентр Настя отправилась на попутке. Отправилась в антикварную лавку. Хозяин полный, глаза хитрые сдержанно осмотрел часы.
Серебро, восемьдесят четвертая проба. Дам гривен пять тысяч, корпус потёрт.
Вот ещё, посмотрите.
Он взял монету и бумажку, всмотрелся в лупу. Сразу побледнел.
Откуда у вас это?
По наследству досталось.
Женщина Это константиновская гривна, пробная чеканка, их единицы во всём мире, а бумажка подлинная жалованная грамота с автографом великого князя Я не могу купить, нет таких денег, вам надо в Киев на аукцион.
В столице Грише уже через месяц сделали операцию лучшие врачи в частной клинике. Денег хватило с лихвой и на новый дом, и образование детям.
Вернувшись, Настя первым делом пошла на кладбище. Долго искала под слоем сухой осоки: нашла покосившийся крест, почти стёртая табличка «Раб Божий Прохор. 1888 1960».
Настя склонилась, положила скромные цветы.
Спасибо, дедушка Прохор.
Потом Настя построила новый большой, светлый дом с газом и всеми удобствами. В селе её зауважали труженица, строгая, детей крепко держит.
Через полгода, на новеньком дворе, появилась Мария Васильевна на такси с коробкой из кондитерской. Оценила двухэтажный дом, вымощенную дорожку.
Ну здравствуй, доча! раскинула руки, будто и не выгоняла когда-то. Люди говорят, ты тут поднялась, клад нашла. Вот умница! Мать-то не забудь, я болею, пенсия маленькая, может приютишь? Комнат-то у тебя много.
Настя вышла на крыльцо. За спиной встали старшие, смотря исподлобья на бабушку.
Здравствуйте, мама, спокойно проговорила Настя.
Чего стоишь, зови в дом! Мария Васильевна ступила на первую ступеньку.
Нет.
Что нет?! улыбка исчезла.
Тебе здесь не место. Ты свой выбор сделала тогда, когда выгнала нас.
Я на тебя в суд подам! Я мать! Ты мне должна! лицо Марии Васильевны налилось краской.
Подавай, спокойно сказала Настя и захлопнула тяжёлую дубовую дверь.
По ту сторону ещё несколько минут звучали крики о неблагодарности и пяти прицепах, но Настя уже не слушала. На кухне пахло пирогами, а старые часы на стене показывали новую, счастливую жизнь.
