«Да кому ты нужна с пятью нахлебниками?» мать выставила вдову, 32 года, даже не подозревая, что в старом доме её ждёт наследство и ночной гость…
На кладбище сырость пробирала до костей. Глина чавкала под ботинками, налипала тяжёлыми комьями на дешёвые сапоги Нади. Она стояла и смотрела, как рабочие закапывают её жизнь. Сергей ушёл внезапно. В тридцать пять лет. Просто рухнул в цеху, и больше не поднялся.
Рядом переминалась с ноги на ногу Галина Петровна. Мать Нади кутается в меха, брезгливо косится на внуков, прижавшихся к чёрному пальто дочери.
Ну всё, поплакала и хватит, громко говорит мать, когда холмик вырос. Поехали, Надюша. Замёрзнуть можно тут. Говорить надо.
Дома, в их тесной «двушке» по ипотеке, Галина Петровна сразу осела во главе кухонного стола, даже не сняв шапки.
Значит так, начинает она. Квартиру банк заберёт, это понятно. Платить нечем. Серёжи больше нет, а ты всё в декрете сидишь.
Я устроюсь работать, тихо отвечает Надя, качая на руках годовалого Мишутку.
Куда ты устроишься? Уборщицей? фыркает мать. У тебя же пятеро! Пять нахлебников! Кто тебя с таким выводком возьмёт? Старших, Таню и Пашку, я бы в интернат определила… временно. А малышей… Может, опека, поможет.
Мама… шепчет Надя.
Что?
Уходите из моего дома! Надя подняла голову. Глаза сухие, жёсткие. Детей не отдам. Сама умру с голоду, но их подниму.
Вот дурочка, мать встаёт, поправляет шубу. Я тебе говорила думать надо было раньше, а не в облаках витать! Вот и сиди теперь на своих облаках. И по деньгам ко мне не суйся.
Через месяц банк, правда, прислал уведомление две недели на выселение. Надя металась по знакомым, искала угол, но с пятью детьми пускать никто не собирался.
И тут приходит письмо. Из села Лесное, под Владимиром. Нотариус сообщает, что Надежде достался дом от троюродной тётки, которую она всего раз видела. «Старый, но свой», думает Надя. И выбора нет.
Лесное встречает их ледяным ветром. Дом на отшибе, у самого леса. Бревна почернели, крыльцо покосилось, окна смотрят мутными стёклами.
Мама, тут холодно, пищит пятилетняя Олюшка.
Потерпи, солнышко, сейчас натопим, Надя старается не проявлять дрожь в голосе.
Первая ночь сплошное испытание. Печь дымит, дети кашляют, сквозит со всех сторон. Надя накрывает малышей всем, что есть куртками, одеялами, половичками. Сама не спит, слушает, как дышит Ваня.
Средний, семилетний Ванечка, болен неизлечимо. Ему нужна серьёзная операция. Квоту пообещали только через год, а врач в областной сказал честно: «Может не дотянуть. Состояние ухудшается, нагрузка растёт. Лучше платно, в Москве». Цена вопроса как две такие квартиры.
Утром Надя полезла на чердак заделать щели. Среди тряпья и газет пятнадцатилетней давности нашла банку из-под чая. А внутри, в промасленной тряпице что-то тяжёлое.
Карманные часы. Массивные, на цепочке, покрыты серебром. Стерла пальцем, выступил двухглавый орёл и надпись: «За веру и верность».
Красота… вздохнула Надя. Только сколько они стоят?
Часы молчали стрелки остановились на без пяти минут двенадцать.
Она спрятала находку в шкаф. Сейчас не до антиквариата. Еды на три дня, дров почти нет, Ване всё хуже. Сил хватает только дышать.
К вечеру поднялась вьюга. Снег замёл тропу, дом будто отрезан от мира. Надя уложила детей и села у окна. Ей было страшно неужели привезла детей в глушь умирать?
Вдруг стук в дверь.
Надя вздрогнула. Наверно, показалось?
Стук повторился настойчивый.
Она тихо спросила:
Кто там?
Пусти, хозяйка, вьюга разыгралась, голос за дверью скрипучий старческий, но спокойный.
Сама не понимая почему, Надя отодвинула засов. На пороге невысокий старик в армяке до пят, перевязанный верёвкой. Борода седая, густая, глаза молодые, ясные.
Проходите, осторожно отступила Надя.
Дед зашёл внутрь, но снег с него не падал, и холода не было наоборот, словно печка греет.
Прошёл в комнату, посмотрел на спящего Ваню.
Юноша болен? спросил гость.
Тяжело… выдохнула Надя. Лекарство дорогое, а у нас ни копейки.
Деньги пыль. Время золото. Нашла мою находку? оглянулся дед.
Часы? Ваши?
Мои. Барин подарил, когда я ему жизнь спас. Берёг. Знал пригодятся.
Так я их продам! Хоть лекарства куплю!
Старик улыбнулся в бороду:
Не спеши дешёво отдавать. Там хитрость есть. Мастер-Буре был шутник найдёшь иголку, у основания крышки нажми. Второе дно там.
Он поднялся.
Ну, бывай, Надежда. Имя у тебя доброе. Не горюй.
Подождите, а как вас звать? Чайку может? Надя метнулась на кухню.
Прохором зову.
Она вернулась с чайником, но дедушки уже не было. Дверь на запоре, дети спят. Только лёгкий запах ладана и хлеба остался.
Ночь не смыкала глаз. На рассвете достала часы, иголку, стала искать микроскопический тайник у крышки. И вдруг щёлк!
Задняя крышка раскрылась, будто сросшаяся. Внутри бумажка и монета. Золотая, увесистая, особая, не ломбарная.
Надя развернула записку: «Сим удостаивается владелец…», дальше трудно разобрать, дореформенный почерк.
В райцентр поехала на перекладных. Вишла в антикварную лавку. Хозяин с виду строгий, скучающе смотрит:
Серебро, восемьдесят четвёртая проба, пять тысяч рублей.
А вы это посмотрите, Надя кладёт монету и бумагу.
Антиквар берёт лупу. Зрачки расширяются, четверть минуты он молчит.
Это откуда у вас?
Наследство…
Женщина, да это же константиновский рубль… их едницы на весь мир! А бумага пожалование, подпись князя… Я не куплю тут на аукцион в Москву, это состояние!
Оперировали Ванечку через месяц, лучшие врачи, лучшие условия. Наде хватило и на лечение, и на новый дом, и на образование всей пятёрке.
Вернувшись в село, первым делом Надя пошла на кладбище. Искала долго, между бурьяном, и вдруг нашла: искривившийся крест, выцветшая табличка «Раб Божий Прохор. 18881960».
Положила на могилу ромашки, низко поклонилась:
Спасибо, дедушка Прохор.
Потом Надя построила новый дом большой, светлый, с газом, водой, всеми удобствами. Земляки девушку уважали трудяга, детей держит в чистоте.
Галина Петровна появилась через полгода приехала на такси с тортом. Осмотрела большой коттедж, двор.
Ну, привет, доченька! улыбается мать, будто не выгоняла год назад. Говорят, ты разбогатела? Молодец! Я ж знала, ты на ноги встанешь. Пенсия у меня маленькая, что-то приболела… Поможешь матери? Комнат много.
Надя выходит на крыльцо, за ней старшие дети, глядят сурово.
Здравствуйте, мама, спокойно говорит Надя.
Ну зови в дом! Галина Петровна уже спешит к двери.
Нет.
Что значит нет? улыбка умирает на глазах.
Тебе здесь места нет. Ты свой выбор сделала.
Ах ты… Я на тебя в суд подам! Я мать! Ты должна!
Подавай. А пока езжай. У нас Ваня спать будет, тихий час.
Надя закрывает тяжёлую дверь. Замок щёлкнул.
С той стороны мамины крики ещё разносятся: «пять нахлебников», «неблагодарная», но Надя уже не слушала. На кухне пахло пирогами, а старинные, отреставрированные часы на стене уверенно отсчитывали время новой, счастливой жизни.
