Малыш появился на свет ровно в полночь в тот самый момент, когда светящиеся зелёным цифры электронных часов в родзале мигнули, перебежав с 23:59 на 00:00. Врач и акушерка переглянулись, а неонатолог на дежурстве торопливо подхватил синюшное, бездыханное тельце, уложил его на пеленальный стол и довольно поспешно схватился за аспиратор. Малыш не дышал. Роженица, поворачивая голову на подушке, отстранённо наблюдала за движениями врачей.
Может, он уже мёртвый? думала она в тягучем мареве только что пережитой боли. Не плачет, не кричит…
И тут новорождённый издал едва различимый писк, который рос, креп и, наконец, обернулся заливистым плачем, прокатившимся по пустым коридорам забытого ночью роддома. А врачи и акушерки стояли кружком вокруг малыша и молча, с почти священным вниманием разглядывали его.
Этот ребёнок был странным, особенным Его позвоночник, докатившись до лопаток, вдруг дробился и изгибался, словно в нём выросли два симметрично вытянутых бугра, тянувшихся почти до середины грудной клетки.
Как же так твердил поражённый неонатолог, крутя в руках бумагу. Такого я в жизни не встречал… Не может этого быть…
Утром врач пришёл к Анне и начал объяснять черты её сына. Анна лишь отстранилась и брезгливо скривила губы.
То есть, ещё и урод Ну и ну процедила она сквозь зубы. Нет, не нужен мне такой… Даже здорового брать не хотела, а тут такое Давайте, несите бумаги, я сейчас подпишу отказ
И когда пришёл срок, Анна вышла из роддома лёгкой и ничем не обременённой, тогда как её сын остался там, не ведая, что самый родной человек отвернулся от него.
В Детском доме его нарекли Илюшенькой. Прямо именно так, не иначе. Няни надевали на него широкие, не по размеру рубашки, чтоб его особенность бросалась в глаза меньше.
Но даже если бы его фигура была совершенна, он всё равно бы выделялся среди всей этой гомонящей, драчливой, вечно что-то делящей малышни. В серо-голубых глазах его мерцало не детское спокойствие, углублённое длинными, чёрными ресницами.
Зачастую, смотря сквозь заиндевелое стекло в серое небо, он прислушивался внутрь себя, будто что-то важное пробивалось сквозь шум чужих голосов, сквозь гул ветра и бульканье ржавых труб в умывалке но понять и уловить это пока не удавалось.
Однажды, когда колонна неуклюжих, вечно спотыкающихся двулеток тащилась на какое-то очередное мероприятие, Илюшенька услышал это. Из приоткрытой двери кабинета заведующей лилась музыка. Она была не похожа на ни одну из привычных детских песенок не та, под которую маршируют, размахивая маленькими руками. Нет, эта музыка была словно весенний ветер тёплый, мягкий, вкрадчивый, что поднимает над землёй и качает в колыбели воздуха.
Слов в этой музыке не было, но была в ней живая душа, неведомая никому, кроме самого Илюшеньки. Она будто укутывала его, что-то рассказывала что-то, чего не надо знать никому, кроме него.
Он застыл посреди коридора, сбив строй, и начал тихо раскачиваться в такт мелодии, не замечая ни сталкивающихся малышей, ни сбивчивых окриков нянечек.
Внутри всё стало на свои места странный ритм, что он ловил в ночных шорохах и плачах ребят, был не чем иным, как его собственной Музыкой…
Алёна и Дима объехали все детские дома в Кривом Роге и его окрестностях. Алёне с её врождённой патологией детей было иметь нельзя. Они решили взять малышa из дома ребёнка. Но вот незадача они прошли все курсы, оформили смотрения, а своего малыша так и не почувствовали ни в одном тихом уголке сиротского дома…
Держась за руки, они подошли к калитке Детского дома. В песочнице крутились малыши, девочки возились с куклами, общий стройный шум разносился по двору. Только один мальчик, закутанный в длинную, не по росту, курточку, стоял, вслушиваясь в воробья, весело чирикавшего на рябине. В этот самый миг у Алёны зазвонил телефон.
Моцарт Алёна всегда любила классику. Ребёнок, едва услышав знакомую мелодию, замер, будто в нём вспыхнул внутренний свет, и стал раскачиваться в ритме музыки точно знал её раз, её дыхание. Алёна и Дима замерли, не в силах ответить на телефон в груди у них откликнулась родная душа…
Да, кивала потом Алёна заведующей в её кабинете, отвечая на вопросы ровно, устало, но твёрдо. Я понимаю, что он не совсем здоровый. Но… детей не выбирают… Я выбрала, и точка.
Мам, однажды Илюшенька отодвинулся от пианино, уткнулся головой в мамину руку, почему я такой, не как все?
Алёна тихо погладила его ладонью по спинке: Видишь ли, сынок, мы ведь все разные, снаружи и внутри. И папа, и я, и ты… А твоя спинка? Я ведь тебе уже рассказывала: там у тебя крылышки ангела, просто они ещё не раскрылись. Но обязательно обязательно раскроются…
Она обнимала сына, целовала его в тёплый лобик, потом садилась рядом с ним за расстроенное украинское пианино. И они играли вместе музыку такую, какую не каждому взрослому, даже серьёзному музыканту по плечу сыграть.
И из-за спины Илюшеньки на самом деле росли крылья. Только мама, папа и Ангел-Хранитель Илюшеньки могли их увидеть, а музыка лилась широкой, могучей Днепровской рекой, укачивая Илюшеньку на своих волнах, пока он был счастливым и свободнымОднажды весной, когда солнце впервые за зиму взошло ярко и прозрачно, словно за праведное терпение даруя миру новый свет, Илюшенька стоял у окна. Свет пробирался сквозь занавески и лёгким золотом мелькал на клавишах их старого пианино. Мама готовила чай на кухне, а Дима перебирал в ладонях страницу нот незнакомую, как возможность чуда.
Мам, позвал Илюшенька неожиданно громко.
Алёна выглянула. Он стоял прямо, чуть-чуть приподнявшись на цыпочки, и спина его, привычно спрятанная под просторной пижамой, будто дышала, плавно ище что-то новое, неясное.
У меня щекотно между лопаток, смущённо улыбнулся он. Как будто там кто-то перышком водит
Это твои крылышки, Дима осторожно сел на ковёр, глядя сыну в глаза. Думаешь, они готовы?
Илюшенька кивнул, закрывая глаза, прислушиваясь к себе глубже прежнего, до самого основания зимней тишины внутри. В этот момент через хлопоты кухни, скрип старого дерева, птичий щебет и музыку, что всегда рождалась на кончиках его пальцев, в комнату вдруг ворвался весенний сквозняк: тёплый, пряный, напоённый синим небом и обещаниями.
И тогда невозможное стало явью. За Илюшенькиной спиной, прямо сквозь тонкую футболку, выросли два лёгких, трепетных крыла прозрачных, гибких, мерцающих в солнечном луче. Он не удивился, не испугался. Он широко улыбнулся и сделал шаг навстречу открытому окну.
Мама с папой замерли, не осмеливаясь нарушить это волшебство. Илюшенька обернулся, чтобы увидеть их горящие от счастья глаза, и снова посмотрел в распахивающееся перед ним небо.
Он знал, для чего его музыка, для чего ему дано слушать пение ветра и шорохи крылами чтобы быть свободным, чтобы любить и быть любимым, чтобы лететь.
Когда его крылья расправились окончательно, по комнате прошёл порыв ветра, подняв занавески и подсвечивая пыльцы в луче. А люди на улице, проходя под их окнами, вдруг оглядывались вверх потому что впервые за много лет над домом пролетело чудо, тихо играя на серебряных клавишах света.
Наверное, никто потом не поверит сказкам о мальчике с крыльями, но Алёна с Димой будут помнить этот миг всегда: как их сын впервые поднялся над болью, страхом и одиночеством и взлетел навстречу музыке, что всегда звала его домой.
