Я ухожу к молодой! объявил дедушка шестьдесят пять лет, тщетно пытаясь затолкать в чемодан клетчатый плед, который отчаянно не желал уезжать в чужие края.
Яков Семёнович сказал это с интонацией космонавта, покидающего Москву ради загадочных восходов Тюмени или открытия природы Самарской области. Голос вытянутый, с размахом как будто о взрыве на Красной площади или падении всего мироздания.
Но взрыв не случился. Даже не шипело.
Его супруга, Вероника Павловна, стояла у гладильной доски и методично гладилa его парадную рубаху. Пар с шипением вырывался наружу, тревожа тысячелетние сумерки московской трёшки.
Я слышу, Яков, спокойно отозвалась она, не глядя на него. Тёплые кальсоны взял? Ноябрь во дворе, твоя молодая тебе почки не полечит.
Яков Семёнович застыл; рука с сжатым шерстяным носком повисла в воздухе. Он был готов ко всему: к разбитому блюдцу, инфаркту, истерике или скандальному звонку сыну.
Но обычный бытовой вопрос о трусах поставил в тупик.
Причём тут кальсоны, Ника?! взвыл Яков, чувствуя как краснеет лицо до ушей. Я тебе про любовь, про ренессанс, про полёт!
Наконец плед был затолкан с глухим стонами, крышка чемодана приглушённо скрипнула, напоминая суставы самого Якова.
А ты мне про кальсоны всё! Приземлённая, скучная! тяжело вдохнул он. А там гроза! Там космос!
Имя-то у этого космоса есть? Вероника повесила рубаху на плечики. Или просто “Зайка” в телефоне?
Ее зовут Василиса! с достоинством выпрямился Яков, принимая рубаху. И она не просто женщина она муза.
Вероника скептически хмыкнула; ведь она знала, что единственная поэзия Якова это тосты в кругу сослуживцев.
Василиса, говоришь. Красиво. А сколько твоей музе лет?
Двадцать восемь! выпалил Яков и вызвал жене взгляд на разрыв.
Вероника Павловна сняла очки и посмотрела на мужа с таким выражением, как на старый комод, у которого сломалась дверца.
Яков, ласково, но с железкой молвила она, тебе шестьдесят пять. Ты прострел себе спину, когда долго сидишь на унитазе, и у тебя печёночная диета номер пять.
Она вздохнула и добавила:
Что ты будешь делать с двадцатилетней Василисой? Стихи читать?
Не твоё дело! буркнул он, хватая чемодан. Мы будем путешествовать! Гулять под луной у фонтана! Я ещё ух!
Он дёрнулся, чтобы поднять чемодан, но тот оказался предательски тяжёл. Прострел полоснул поясницу но Яков, сжав зубы, сделал вид, что всё нормально.
Таблетки от давления не забудь, кавалер, бросила Вероника и вернулась к глажке наволочки. В верхнем ящике комода. И мазь для спины.
Мне не нужны таблетки! несерьёзно сказал он, хотя сердце грохотало, будто на концерте «Любэ». Рядом с ней мне двадцать! Квартиру оставляю тебе, я благороден.
Спасибо, кормилец, кивнула она. Ключи оставь на тумбочке. И мусор вынеси раз уж идёшь.
Это его доконало. Ни слёз, ни истерик, ни драм. Просто вынеси мусор.
Яков схватил пакет и с гордо поднятым подбородком вышел из квартиры. Дверь за ним кликнула замком, как финальный аккорд Бетховена.
Он очутился в подъезде панельной многоэтажки на окраине Киева. Пахло кошками и поджаренными драниками везде туман и картофельная тоска. Чемодан тянул руку книзу, спина ныла, а в кармане вибрировал телефон.
Наверное, Василиса писала ждёт своего Дон-Кихота.
Яков нажал вызов лифта. Ожидая, взглянул в телефон в мессенджере мигал кружочек: «Дорогой, ты скоро? Я заказала нам столик. Но тут вышло одно…»
Он щёлкнул сообщение: «Мне очень срочно нужно перевести пять тысяч гривен маме на лекарства, а у меня лимит. Скинь, при встрече отдам!»
Яков нахмурился. Пять тысяч? Вчера была просьба на три “на такси”. Позавчера просила две “на интернет”. Неделю назад десятка на “курсы вдохновения”.
Зеркало лифта отразило усталого мужчину в кепке, с красным лицом и каким-то жалостью ко всему человечеству.
«Я ухожу к молодой», повторил про себя Яков. Фраза уже не звучала героически.
Выйти из подъезда будто пройти сквозь водяную гладь: холодный дождь, ветер ломает жёлтые листья. Василиса пожаловала на другой конец города, в спальный район крупного новостроя.
Яков сел на мокрую скамейку на остановке и попытался перевести деньги, но пальцы застыли, словно обледенели. Баланс 4800 гривен, пенсия только через неделю.
Чёрт, выдохнул он.
Напечатал: «Васенька, сейчас на карте мало. Подъеду, принесу наличкой, есть заначка».
Ответ смайлик с закатными глазами. Потом: «Яковчик, что ты как ребёнок? У кого-нибудь займи! Маме плохо! Если любишь найдёшь вариант!»
Яковчик. Даже не Яков Семёнович, а Яковчик, как соседского кота зовут.
В нутре зашевелилось нечто липкое, неприятное и не любовное.
Вдруг он вспомнил ведь ни разу не видел Василису по видеосвязи. Всё “сломанная камера”, “плохой вайфай”. Зато фото профиля прямо журнал мод.
Решил позвонить просто услышать голос. Гудки, потом сброс. Пришло сообщение: «Я не могу говорить, я плачу!»
Яков сидел под моросящим дождём, обняв рукоятку чемодана. По трассе проносились авто, обдавая грязью. Сердце билось уже совсем не по-любовному.
Василиса, произнёс он вслух. Имя отдавало чем-то пластиковым бутафорией.
Снова пришло сообщение: «Ну что? Перевёл? Если нет можешь не приезжать. Мне не нужен старик, который не может решить простую проблему!»
На экране буквы сливались. Он вспомнил Веронику: как мазала ему спину, пока он ругался; как готовила отвратительные паровые икряники, чтобы печень держать в узде.
Как знала, где его носки, и где валяются очки.
«Мне не нужен мужчина…» ворочалось в голове.
Он резко представил себе чужую квартиру у Василисы чужие запахи, чужой диван, вечная необходимость платить, зажигать, быть на высоте.
И чем платить? Снова платить. За “право быть рядом с молодостью”.
Видел, как прихватит спину у неё станет ли она мазать мазью? Или просто уйдёт в другую комнату и закроет за собой дверь?
Яков медленно поднялся, спина трещала как мороженая ива. Посмотрел на остановившийся маршрутник, но не сделал и шага ему навстречу.
Маршрутка тронулась и уехала прямо сквозь его тоску и ветреный смог.
Он ещё немного постоял, потом развернулся и медленно пошёл назад. Домой.
Дорога показалась нескончаемой. Лифтов не было специально для сюрреализма снов. Чемодан скользил, Яков останавливался на каждой площадке, сидел, тяжело дышал.
Перед дверью в квартиру его обволокла мертвая тишина. Он поставил чемодан и нажал на звонок. Долго никто. Сердце ухнуло. Вдруг она ушла? Вдруг замки сменила?
Ключи ведь оставил, как дурак, на тумбочке!
Он снова позвонил, потом хрипло: Ника! Открой…
Щёлкнул замок, открылась дверь. На пороге Вероника Павловна в домашнем халате, спокойная, не выходя из сна.
Яков стоял в коридоре: мокрый, грязный, с кепкой, слезы по щекам.
Настоящие, солёные, от злости на себя, от старческой глупости и несбывшихся мечтаний юности.
Я… хрипло произнёс он, Ника… Там маршрутка… И дождь… И подумалось
Он не смог сказать правду. Слишком поздно, слишком стыдно признаться, что Василиса оказалась пустотой, требующей только денег.
Вероника посмотрела на чемодан, вздохнула.
Мусор вынес?
Яков растерянно осмотрелся. Нет, забыл пакет. Оставил на лавке.
Забыл… прошептал он.
Она махнула рукой, отступила в сторону.
Заходи, Ромео. Чай стынет. И помой руки весь грязный.
Яков втянул чемодан, вдохнул запах свежевыстиранного белья и аптечных мазей. Самый тёплый аромат на свете.
Он снял обувь, зашёл в ванную. На него в зеркало смотрел старик, усталый до боли. Яков умылся ледяной водой, смыл слёзы и унижение.
В кухне Вероника уже наливала чай в его любимую кружку. На столе тарелка с манными котлетами.
Прости, тихо сказал Яков, опускаясь за стол. Старый дурак я…
Ешь, не оборачиваясь бросила она. Остынет.
Да правда. Какая Василиса? Какая муза? Я без тебя… Я даже не знаю, где медполис лежит.
В папке с документами в верхнем ящике, тут же ответила она. Я тебя прошу, спектакль второй раз не открывай. Вернулся и ладно.
Он жевал бесвкусную котлету, и она казалась вкуснее двух десятков ресторанных деликатесов.
А… Василиса курит и ругается, представляешь? промямлил он, чтобы хоть чуть-чуть сохранить лицо.
Вероника скользнула по нему взглядом поверх очков, пряча в глазах смешинки.
Да уж, кошмар, серьезно заметила она. Ты эстет, конечно, не выдержал.
Естественно! наконец оживился он. Сказал: “Сударыня, в вашем лексиконе слишком много синтаксиса”. Она…
Отмахнулся рукой:
В общем, понял: там пусто. Вакуум.
Да уж, хорошо, что понял на остановке а не в ЗАГСе.
Вероника достала из ящика тюбик мази, положила перед ним.
Спину наверняка прихватило, пока чемодан таскал?
Немного… покраснел он.
Раздевайся, намажу.
Яков снял рубаху, скривился, и почувствовал сильные, привычные руки жены плавно расходились по спине, втирая мазь. Пекло, но это было самое целебное и родное жжение.
Ника, пробормотал он в стол.
Что?
Ты знала ведь, что вернусь?
Конечно.
Почемy?
Она хлопнула по плечу.
Потому что в чемодане не было ни кальсонов, ни носков, ни таблеток. Только плед и моя старая шуба, которую просила отнести в химчистку.
Яков аж застыл.
Шуба?
А то, утром видела, как трамбуешь. Думал не замечу?
На кухне повисла пауза. Яков переваривал: всё его “новое” началось с женыной шубой.
Вдруг его разобрал смех. Сначала тихий, потом всё громче. Закашлялся и снова засмеялся.
Вероника посмотрела на него, тоже не скрывая улыбки.
Ну ты и старый пень… Ладно, путешественник. Догрызи котлету. Завтра на дачу банки в погреб спускать. Там и фитнес, и свежий воздух.
Поедем, Никочка. Обязательно поедем, улыбнулся он, промокая щеки от нежданного веселья.
Телефон зазвонил. Он глянул: «Василиса: Ты где?? Мама умирает!! Скинь хоть тысячу!!»
Яков уверенно ткнул кнопку «Заблокировать». Потом «Удалить чат». Отложил телефон экраном вниз.
Ника, а может ну их, эти банки? Может, просто шашлык пожарим? Я сам замариную, с луком как ты любишь.
Вероника удивлённо подняла брови Яков давно не подходил к мангалу.
Шашлык? А печень?
Да к чёрту печёнку, махнул он рукой. Один раз живём.
Он взял её руку шероховатую от жизни и неуклюже поцеловал.
Спасибо, что пустила.
Она выдернула ладонь, но мягко.
Ешь, Дон Жуан, а то остынет.
Дождь бил по Киеву, ветер гнал листья, а на кухне было тепло и светло. На спинке стула висела парадная рубаха, пахло мазью и чаем самым правильным запахом.
Яков Семёнович смотрел на жену и думал двадцать восемь лет красиво, конечно.
Но кто ещё простит забытый мусор и доставшуюся в чемодане шубу? Кто знает, где твои носки, и всё равно откроет дверь под шквал дождя?
Ника! окликнул он.
Что ещё?
Я шубу завтра в химчистку отнесу. Сначала только чемодан разберу, плед достану. А то ноги мёрзнут.
Она кивнула, а он с аппетитом откусил котлету.
Жизнь продолжалась. И, чёрт возьми, была не так уж плоха.
