Сегодня был день, когда всё перевернулось, и я никак не могу перестать думать об этом. Иногда мне кажется, что сама судьба ведёт меня странными тропами, хотя я об этом и не прошу.
Врачи вот уже десять лет безуспешно пытались вывести из комы одного из самых богатых и могущественных людей страны Игоря Сергеевича Валуйского. Его имя ещё недавно знали в каждом уголке Украины. Говорили, что если он что-то захотел сбудется обязательно. И вот он, запертый между жизнью и смертью, в палате 701 киевской больницы, заточённый во времени и забвении.
Всю заботу о нём финансировала его же компания. Для него работали лучшие специалисты, пригнанные из Львова, Харькова, Одессы; врачи летали даже за границу консультироваться и искать чудо-методы. Аппараты, мерцающие экраны, глухая тишина и безнадёжное мычание мониторов. Игорь Сергеевич лежал недвижимо так долго, что казался частью этих белых простыней.
Десять лет. Даже самые терпеливые медсёстры теряли надежду. Доктора готовили документы на перевод не на отключение, а в другое учреждение, где уже не будет ни интенсивной терапии, ни ожидания чуда, ни иллюзии заботы. Только уход, почти как за памятником.
Я, Алёна Викторовна Мартыненко, дочь уборщицы этой больницы, по вечерам ждала маму, потому что дома нас давно не ждали ни папа, ни уют, а улицу обижать я не любила. Мне одиннадцать, худая, всегда с растрёпанными косами, коленки в ссадинах. Я знала, у какого автомата можно выпросить чай, и какую медсестру не стоит злить. А палата 701 она, как табу, как чёрная метка: туда идти нельзя.
Но я так много раз подглядывала за этим неподвижным Игорем Сергеевичем через стекло, что казалось будто мы знакомы. Все вокруг постоянно говорили о нём, словно его уже нет. Но мне эта тишина и неподвижность напоминала не смерть, а неволю.
В тот день была ливневая буря половина Подола в грязи, ноги у меня в холодных лужах, а лицо в растёкшейся саже. Прошла в больницу незаметно: охрана отвлеклась на какой-то спор рядом. А дверь в 701 оказалась приоткрыта мне даже стало страшно, если честно.
Я зашла к нему. И стояла, тяжело дыша, рядом с кроватью так близко, что слышала своё сердцебиение.
Моя прабабушка тоже ничего не чувствовала и не шевелилась прошептала я в пустоту, но я знала, что она слышит. Никто, кроме меня, не верил, а я верила.
Я аккуратно залезла на стул, чтобы оказаться почти наравне с лежащим богатырём.
Все думают, что вас уже нет, сказала я тихо. А вдруг это неправда и вы просто очень одиноки?
Неожиданно я, сама не понимая почему, достала из кармана немытую лепёшку земли ту, что липла ко мне со двора и нежно, как мама по утрам, размазала по его щекам, лбу, носу. Я не боялась мои руки и душа были и так грязными, а что им ещё бояться?
Не сердитесь, почти шёпотом добавила я, прабабушка говорила, что земля всё помнит. Даже то, что люди забывают.
Я уже собиралась уйти, как вбежала медсестра, замерла на пороге:
Девочка! Ты что творишь?!
Я вскочила, выронив ком земли, а охрана уже тянула меня прочь, была страшная ругань, голоса, я дрожала и заливалась слезами, еле могла вымолвить: простите, простите, я не хотела
Врачи были в ярости. Говорили о нарушениях, угрозах заражения, клялись подать на нас в суд.
Только тут вдруг на экране мониторинга появилась резкая линия будто молния прошла по пустой земле.
Секунду прошептал кто-то из врачей.
И ещё скачок. И ещё. Пальцы Игоря Сергеевича едва заметно вздрогнули. Все замерли.
Экстренные анализы показали: мозг вновь дал сигналы не хаотичные, а разборчивые. Десять лет тишины, и вдруг признак возвращения. Через несколько часов у него вообще появились рефлексы, зрачки стали двигаться, слышимость восстановилась.
Через три дня он впервые за всё это время открыл глаза.
Когда Игоря Сергеевича позже спросили, что он помнит, его голос дрожал:
Я почувствовал дождь запах чёрнозёма, как в детстве на ферме под Харьковом, и руки отца ещё до того как стал тем, кем стал.
В больнице пытались найти меня. Маму допрашивали, а я пряталась, не надеясь ни на что хорошее.
Но в итоге меня всё же позвали в палату. Я стояла у кровати, не решаясь взглянуть ему в лицо. Шептала только: «Извините Я не хотела беды».
Он протянул ко мне руку:
Ты напомнила мне, что я человек, сказал Игорь Сергеевич, все остальные видели только тело. А ты душу.
Потом он расплатился с мамиными долгами, оплатил мне обучение в лицее, даже построил центр для таких, как мы, на Оболони.
Но если его спрашивали, что его вернуло к жизни, он отвечал не «медицина», а «маленькая девочка с верой и грязью украинской земли на ладонях».
А я? Я до сих пор верю, что земля помнит нас, даже если люди забывают.
