Лена, у тебя что тут такое? Петр Сергеевич, разомлев после третьей стопки крепкой домашней настойки, протянул руку и крепко, по-хозяйски ущипнул меня за бок.
Прямо над поясом юбки, там, где ткань чуть собиралась, когда я сидела.
Сделал он это при гостях, громко и совершенно не стыдясь.
Петя, ты с ума сошел? я попыталась мягко стряхнуть его руку, словно докучливую сентябрьскую муху, но он не унимался.
Пальцы мужа, толстые, как маленькие копченые купаты, снова сжались на моей талии, причиняя не столько боль, сколько острую обиду.
Да ты посмотри! обратился он к нашему соседу Андрею Никитовичу, что сидел напротив и уже тянул вилку к селедке под шубой. Я Ленке говорю: «Хватит на ночь булки точить». А она мне: «Это возраст, гормоны».
Петр рассмеялся, живот у него заходил ходуном, пуговицы на белой рубашке грозились вот-вот сдаться.
Какие гормоны, скажи, Андрей? Это все лень-матушка! гордо подвел итог Петр, оглядывая стол.
Петя, прекрати, прошипел я, чувствуя, как к лицу и шее приливает предательский румянец.
Андрей Никитович неловко хихикнул, уткнувшись в тарелку, будто заинтересовался самой заливной рыбой в мире.
Его супруга, Тамара Петровна, деликатно отвела взгляд и принялась поправлять салфетку, делая вид, что ничего не происходит.
А что «прекрати»? Петр явно вошёл в раж и не собирался останавливаться. Что, правду говорить нельзя? У тебя тут кожа висит!
Он снова ткнул мне в бок, будто проверяет, поднялось ли тесто.
Вот здесь, смотри, прямо валик, продолжал он наставление. Как у шарпея складки. Не красиво, Ленок!
В комнате повисла густая пауза, только холодильник на кухне недовольно гудел.
Я ведь для тебя стараюсь, добавил он наставительно, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Женщина за собой следить должна чтобы мужу приятно было смотреть. Закон природы.
Я посмотрела на него.
Внимательно, точно вижу впервые за тридцать лет брака.
Шестидесятилетний. Живот, словно туча над горизонтом, навис над ремнем.
Второй подбородок плавно переходящий в шею, а плечи сразу уходят вниз, не подчеркивая никаких рельефов.
Лысина, натертая блеском у люстры, напоминает масленичный блин.
Значит, глаз радует, да? переспросила я, и мой голос почему-то был необычно спокоен даже для меня самой.
Внутри что-то щелкнуло. Как тяжелый рубильник с громким щелчком повернулся в механизме шлюза.
Больше не было ни стыда, ни привычки сглаживать острые углы. Осталась только ясность.
Конечно! Петр самодовольно хлопнул себя по груди. Во! Я форму держу!
И какую же? спросила я, не отводя взгляда.
Мужскую! воодушевился он, выпрямляясь, насколько позволяло тело. Зарядка по утрам, гантели качаю минут пять. Я бодрячок!
Он попытался втянуть живот, чтобы продемонстрировать форму.
Вышло смешно: живот чуть качнулся и вернулся на место, продолжая нависать над ремнем, который уже врезался в мясо.
Мужик должен быть орлом, не мешком с картошкой, докончил он.
Орлом, говоришь? медленно поднялась я со стула, не торопясь.
Куда ты? Обиделась, что ли? крикнул он мне вслед, наливая еще настойки. На жизнь обижаться нельзя, Лен! Худеть надо, а не губы дуть!
Я вышла в прихожую, где пахло старым пальто и кремом для обуви.
Там, на стене, висело наше старое, еще мамкино зеркало.
Тяжелое, в овальной резной раме, оно повидало нас когда-то молодыми.
Я решительно сняла его с гвоздя.
Оно весило немало, рука у меня немного онемела, но я словно несла перышко.
Я возвратилась на кухню, держа зеркало перед собой, как рыцарь щит.
Гости замерли с вилками, Тамара приоткрыла рот, зажав между губ маринованный огурец.
Петь, встань, сказала я тихо, но так, что спорить не стал никто.
А зачем? удивился он, но, глянув на меня, поспешил подняться. Танец что ли?
Нет, я подошла ближе, ощущая кисловатый запах лука и спирта. Разглядывать орла будем.
Я сунула зеркало почти в нос мужу.
Держи.
Он автоматически перехватил раму, руки дрогнули от веса.
Лена, да что ты удумала? впервые в его голосе появилась тревога.
Смотри, приказал я голосом, каким обычно одергивают домашних котов. Внимательно смотри.
Он растерянно смотрел на себя: отражение плывало в его руках.
Ну вижу, что я это я, и что дальше?
А теперь смотри ниже, я ткнула пальцем прямо в стекло, вот тут, где твоя пузо под пропитанной сорочкой. Видишь?
Что? Он еще пытался держать лицо.
А у тебя кожа висит! четко и с акцентом произнесла я, с теми же интонациями, что и он минуту назад. Причем, Петя, она там лежит.
Лена! он попытался опустить зеркало, лицо налилось краской.
Не отпускай! я поджала нижний край рамы, заставив смотреться. А вот это над ремнем мышцы стального пресса, да?
Андрей Никитович странно захрюкал, пытаясь не рассмеяться.
Нет, милый, это спасательный круг. На случай, если утонешь в сале.
Петр покраснел, как переспелый помидор.
А сбоку вот эти складки это у нас крылья гордого орла? Или «уши», как у откормленного кабанчика перед Новым годом?
Прекрати! зашипел он. Люди же смотрят, ты чего меня позоришь!
Пусть смотрят! подняла я голос. Ты ж требовал правды? Борец ты наш за эстетику!
Я отступила назад, чтобы осмотреть всю композицию.
Давай-ка разберём твою эстетику, продолжил я. Повернись боком к свету.
Не буду я начал он, но тут же осёкся.
Быстро повернись! рявкнула я так, что у всех на столе ложки задребезжали.
Он послушно повернулся боком, глядя смущенно под ноги.
Зеркало отразило его «профиль», далекий от античных мраморов.
И шею, вернее почти полное её отсутствие.
Видишь эту тройную складку на затылке? проговорил я тихо, как доктор на приёме. Это тебе шарпей, Петя, самый породистый.
Тамара уже не пыталась прятать смех она уткнулась лицом в салфетку, плечи дрожали.
А здесь под подбородком? я не щадил. Это зоб, как у пеликана. Там запасная котлета на потом?
Я мужик! захныкал Петр, аргумент звучал жалко.
Мужику, значит, всё можно? горько усмехнулся я. Значит, у меня после двух детей и тридцати лет у плиты складка это позор, а когда ты бездельничаешь с пультом десять лет и трясёшь сладким холодцом это «мужик в расцвете сил»?
Я резко выдернул у него зеркало, руки у него заметно ослабли.
Петр стоял посреди комнаты, раздавленный, помятый, с дрожащей пуговицей на рубашке одной уже не хватало, она сдалась и закатилась под стол.
Вся его горделивость и напускная важность осыпались, будто луковая шелуха.
Стоял просто среднестатистический толстяк, неожиданно обнаруживший: король-то голый.
И весьма, весьма упитанный.
Садись, спокойно сказал я, прислонив тяжелое зеркало к комоду. И ешь.
Он плюхнулся на стул, который скрипнул под ним.
И чтоб я больше вообще не слышал ни слова про свою фигуру, поправил я у зеркала прическу.
Я повернулся к нему и тихо добавил:
А не то повешу это зеркало напротив твоего места. Будешь есть и смотреть, как жует твой пеликан.
Андрей Никитович уже не скрывал смеха, утирая слезы.
Петр молча подцепил вилкой маленький грибок.
Жевал медленно, старательно пряча взгляд.
Исчезла тягучая напряженность наоборот, в комнате вдруг стало удивительно свободно.
Будто кто-то открыл форточку в застиланной нафталином квартире.
Я села на своё законное место хозяйки стола.
Взяла лопаточку и отрезала себе добрую порцию «Медовика», который весь день вчера пекла, обещая самой себе не есть ни кусочка.
Крем выступил с бока аппетитно, коржи звонко хрустнули под вилкой.
Леночка, и мне отрежь побольше, тихо попросила Тамара, протягивая тарелку. К чертям диету, живём же один раз.
И мне, подмигнул Андрей, наполняя стакан клюквенным морсом. Что делать, у меня, кажется, тоже «крылья прорезаются».
Петр на мгновение поднял глаза.
Посмотрел на меня почему-то осторожно, даже с уважением.
Потом мельком перевёл взгляд на торт.
Потом киносмотрел зеркало, стоящее у стены.
В нижней части виделись его носки под столом: один черный, другой тёмно-синий, почти фиолетовый.
Орёл, ты посмотри
Прости, Лена, буркнул он, не поднимая взгляда от скатерти. Сморозил глупость, сам не сообразил.
Кушай, Петя, кушай, с наслаждением сказал я, отрезая кусок медовика. Силы пригодятся.
Он вопросительно приподнял бровь.
Гантели тягать, улыбнулся я. Ты ж у нас спортсмен.
Вечер катился своим чередом, всё те же беседы про цены, дачу и погоду.
Но что-то изменилось раз и навсегда.
Мой «критик» вдруг превратился в обычного человека.
Со своими страхами, слабостями и складками.
И, знаете, этот торт был чертовски вкусный.
Самый вкусный за последние лет двадцать.
Зеркало осталось у стены, я не стала его убирать.
Петр теперь каждый раз, проходя мимо, втягивает живот и выпрямляет плечи.
А про мою «висящую кожу» он больше не вспоминал ни разу.
Наверное, боится разбудить пеликана.
