Не отдам его жильё
Ты зачем приехала?
Валентина стояла в дверях если бы в древности существовали конкурс «главный страж порога», она бы взяла первое место без вопросов. Руками держится за косяк ни пройти, ни пролететь.
Добрый вечер, Валентина Степановна.
Я спросила, зачем, не сдаётся.
Марина промолчала, с интересом разглядывая потрёпанный половичок у входа. Когда-то, много лет назад, она сама купила этот синий коврик с белой каймой в переходе у метро Курская. И вот он всё ещё тут, живее всех живых, несмотря на то, что видно: деньки его счастья прошли давно.
Можно войти?
Пауза затянулась настолько, что любой спектакль бы позавидовал. Валентина наконец сделала шаг в сторону рассчитайся, если это приглашение. Впрочем, по-русски именно так гостей и приглашают.
Марина вошла, прикрыла за собой тяжелую дверь. В прихожей пахло чуть по-другому запах табака, который раньше шёл от гениной куртки, растворился, а там, где она всегда висела на левом крючке, теперь красуется байковый халат и незабвенная вязаная шапка с ромбиками.
На кухне Валентина уже гримела чайником, не особо выражая желание поить Марину чаем, видимо просто потому, что руки надо чем-то занять.
Проходила мимо, свет в окне увидела, сказала Марина буднично.
В десять вечера?
Автобус задержали. Маялась на остановке.
Валентина поставила чайник и повернулась так, словно смотрела на незнакомого человека, которому в принципе позволено сидеть в одной кухне, но только если он не забывает, кто тут главный.
Раздевайся уж, сказала она так, будто делает одолжение.
Марина сняла пальто и, по инерции, повесила его на тот самый левый крючок, но тут же передумала и перевесила направо.
За столом они сидели друг напротив друга тишина с налётом напряжённого праздника. Валентина разлила чай самостоятельно, не спросив, надо ли. Кружку сунула Марине под нос всё ведь по автомату, по-русски гость есть гость. Сахар подвинула, не глядя тоже без слов.
Как ты? спросила Марина.
Нормально, обхватила кружку всеми пальцами Валентина. Как всегда.
Марина украдкой глянула на её руки жилистые, с прожилками и пятнами, не моложе своего возраста. Но держит кружку так, будто это и есть весь её запас на сегодня.
Я хотела поговорить, сказала Марина.
О чём?
О разном.
О бумагах?
Не только.
Валентина шумно хлебнула чай и поставила кружку почти с ударом может просто по привычке, а может, специально.
Про бумаги иди к нотариусу. Я всё сказала.
Знаю.
Так зачем повторять.
Вопроса тут не было, поэтому и отвечать не за чем. Марина попробовала чай обожглась, поставила кружку обратно. За окном тёк скучный осенний дождик. Фонарь во дворе качался, и тень его гуляла по подоконнику из угла в угол.
Марина знала эту кухню до мельчайших мелочей. Где в ящике под левой рукой верёвки и батарейки, которые Гена таскал из какого-то смысла «на всякий случай», как бутылка с водой в советском холодильнике. Знала, что под раковиной сыреет ведро, потому что труба течёт осенью стабильно. Знала даже, что за холодильником лежит рубль, закатившийся туда по пьянке в девяносто третьем; её вместе с Алёшей и Геной полчаса линейкой ковыряли и хохотали.
Алёша. Три месяца.
Я привезла варенье, сказала Марина. Из алычи, там в пакете у двери, если вдруг заметила.
Валентина кивнула в сторону прихожей, опять вернулась к столу.
Видела.
Ты любишь из алычи.
Любила. Почти тут же сама себя поправила: Люблю.
И вроде бы ерунда оговорка, а вышло до боли верно. Как будто Валентина сама не может решить, в каком времени ей жить.
Это Марина отлично понимала бывает, и она посреди фразы ловила себя на настоящем времени, а потом врезалась в молчание, лучше бы уж не начинала.
Ты вроде в Смоленск к Тамаре намылилась? осторожно спросила Марина.
Намылилась. Но всё как-то не доехала.
А что мешает?
Валентина неуверенно повела рукой:
Бытовуха вся эта…
Обе знали никакой «бытовухи» там не было. Была квартира, которую жалко оставлять без присмотра; был страх уехать, а вернуться никуда; возможно, был страх, что Тамара начнет жалеть, а Валентина терпеть не умеет, когда её жалеют.
Валентина Степановна, Маринина интонация стала тише и твёрже, я правда не из-за бумаг приехала.
Честно.
Честно, кивнула Марина. То ли поверила Валентина, то ли просто повторила.
Я понимаю, ты на меня сердишься.
Я не сержусь.
Хорошо.
Я просто не понимаю, и вот тут в голосе у Валентины вдруг что-то прорезалось живое, не по плану. Не понимаю, как можно. Полгода прошло. Ты уже, выходит, отпустила, а я нет.
Марина не стала привычно отбиваться «да ты неправильно поняла» или «ты не так думаешь». Просто сидела.
Я тебя видела, продолжала Валентина. Лидка, соседка, видела, передала: в августе ты с каким-то мужчиной в кафе на Красносельской.
Это коллега. Мы вместе проект закрывали.
Коллега, эхом.
Да.
Валентина поднялась к окну, уставилась на дождь и фонарь.
Алёша тебя любил, наконец сказала она, не оборачиваясь. Очень сильно. Может, ты даже не так понимала это.
Я понимала.
Не уверена.
Марина сжала кружку, внутри всё затеребилось, как тень от фонаря на подоконнике. Она решила промолчать сейчас, если скажет, обязательно промахнётся.
Я не говорю, что ты плохая, продолжила Валентина. Всё ещё спиной. Просто ты моложе, у тебя впереди всё, сорок два года. А мне шестьдесят восемь и был сын. Один.
Я знаю.
И теперь нет. А ты приходишь с вареньем.
Жестоко бы прозвучало, если бы не было до такой степени точно. Марина почувствовала странную, почти благодарную уколочку за эту честность попробуй это объясни.
Я не умею без слов, призналась она. Если бы я пришла с пустыми руками, было бы ещё хуже. С вареньем почти по-человечески.
Валентина повернулась, внимательно разглядела её лицо.
Ты плакала, что ли, перед тем как зайти?
Немного.
На площадке?
Угу.
У Валентины что-то невидимо дрогнуло на лице, еле уловимо. Она вернулась за стол, села.
Дуры мы обе, сказала вдруг. И это, наконец, прозвучало легко и без второго дна.
Они посидели в молчании, дождь у окна вдруг усилился прям как по заказу.
Объясни мне, попросила Марина. Что тебя так задевает в этом завещании? Только сама расскажи, не через адвоката.
Валентина посмотрела на неё удивлённо, чуть приподняла бровь как будто ей вообще первый раз в жизни дают такие вопросы обдумывать.
Там квартира, сказала она. Наш дом. Мы с Колей копили на него восемь лет, чтобы у Алёши хоть какая-то основа была. Жил ты жила. Я не против. Но квартира осталась его, а теперь по бумагам…
По бумагам она мне, подтвердила Марина.
Вы ведь не расписаны были.
Шесть лет жили вместе.
Я знаю. Валентина аккуратно сложила руки на столе. Мне кажется, он хотел бы, чтобы и я что-то значила в этой истории. Чтобы мне не пришлось совсем так, стороной.
Он сам так написал.
Я знаю, что сам. Пауза. Может, так и правильно. Не знаю. Сначала зла была, теперь просто не понимаю.
Что именно?
Зачем ты её держишь. Говорила Лидкиной дочке мол, поедешь, слишком одной много. Так зачем и держишь? Могла бы и сказать…
Марина молчала.
Я тогда была вся никакая. В июле. Не знаю, что дальше-то.
Если вдруг продавать решишь, Валентина указательно повысила голос, ты бы хоть мне сказала сначала? Не соседям, не чужим, а мне?
Марина вдруг поняла: дело не в квартире и не в рублях. Главное не стать окончательно чужими. Остаться хоть как-то связанными, иметь право знать первой. Не разорвать последнюю нить к общему человеку.
Скажу тебе первой, тихо пообещала она.
Валентина кивнула коротко. Налила чай себе.
Ты что, ела сегодня?
С утра.
Ага. Валентина поднялась, открыла холодильник. Я вчера суп варила, вермишелевый. Будешь?
Буду.
Пока Валентина грела суп, Марина смотрела ей в спину и думала, что в какой-то другой жизни они бы, наверное, ездили вместе на дачу, отмечали праздники, сходились не только по случаю потерять. А может, и нет. Может, всю жизнь и держались бы на ровной дистанции слишком разные, чтобы быть близкими, не до конца чужие для полного разрыва.
Суп был самый что ни на есть русский: морковка, лук, вермишель, щепотка зелени. Именно тот скромный, что не для гостей для себя, чтобы просто было что поесть, а голову не ломать.
Вкусно, честно призналась Марина.
Без восторгов давай.
Правда.
Валентина ела, не поднимая глаз.
Он тебя искал в больнице, вдруг сказала она. Ты знала?
Марина замерла с ложкой.
Что?
Ты тогда уезжала в апреле. Типа, на конференцию. Он попал на обследование, а я приезжала спрашивал: когда вернётся, где? Говорю, не знаю. Он: сегодня. Потом говорит завтра, потом послезавтра.
Марина отложила ложку.
Я вернулась, как только узнала.
Я знаю. Валентина наконец бросила взгляд. Не ругать. Просто, чтобы ты знала. Больше некому рассказывать.
Это прозвучало честно, и Марина ощутила сухость во рту только что ела, а теперь как будто нет.
Он не говорил, что боится, тихо сказала она. Я думала, у него всё по плану, не любит паники.
Он паники и не любил. Вообще не любил суету вокруг себя.
Я думала, правильно.
Может, и правильно. А может, и нет. Кто теперь разберёт.
Эта фраза упала между ними и зависла никуда уже не деть.
Тарелки мыли вдвоём Валентина тёрла, Марина вытирала. Всё настолько просто, что вдруг подумалось: может, так оно и должно быть, ничего не объяснять, просто молча возюкать мокрой тарелкой, делить обычный вечер.
Вернувшись за стол, Валентина выложила на стол пачку простого, советского печенья из «Пятёрочки».
Лидка говорит, иди, мол, на акварель у нас круг любителей появился, пенсионерки. На базе по четвергам.
А ты хочешь?
Не знаю. Неловко. Смешно.
Почему?
В моём возрасте вдруг давай рисовать.
Тридцать лет вперёд уже прошло, теперь можно.
Валентина глянула на неё с усмешкой.
Прям как соцработник бантиком.
А ты как будто тебе сто сорок.
Нет, пока шестьдесят восемь.
Вот и всё.
Валентина пожевала печенье.
Я всегда была в делах. Коля работал, Алёша рос, потом ожидала внуков, потом вот жизнь… Как без дела быть, не знаю. Рисование просто так, а я не умею просто.
Может, пора учиться.
Хорошо тебе говорить.
Мне тоже не очень просто, призналась Марина. Работу есть, подруги, дом стоит. А сяду вечером думаю: вот сейчас бы он пришёл и ляпнул свою чушь, всё бы на месте оказалось…
Пауза.
Алёша имел дар говорить чушь, Валентина слегка улыбнулась.
Точно. Помнишь, мог выдать: «Мама, я ведь, когда был малышом, думал, что суслик это такой маленький кусочек сусла». Что за сусло, вообще?..
А мне рассказывал, что по-монгольски слон «заан», будто кто-то зазнался.
Валентина тихо рассмеялась неожиданно даже для себя.
Ну откуда он всё брал.
Книг с детства набрался.
С пяти лет с книжкой за обедом. Тогда мы на даче были, фото осталась сидит, читать не оторвёшь, а вокруг ребятишки носятся.
Помнишь дачу?
Ага, у Коли там огород, сам не свой с утра, Алёша только книги, я тоже сначала в шоке была, потом привыкла.
А что читал, помнишь?
Про капитанов, морские сказки. А море увидел только в шестнадцать лет, поехали первый раз. Стоит смотрит: и что? Говорю, ну море же. Он: в книжках больше казалось.
Марина засмеялась Алёша ей эту же байку рассказывал, но по его версии само море оказалось любого немалого бассейна.
Он мне много рассказывал о вашем Коле, сказала Марина. Скучал.
Коля, Николай Петрович Семёнов, умер шесть лет назад. С Мариной так и не пересекся.
Конечно, скучал.
А ты?
Каждый день. Без горечи. Привыкла, но скучаю. Совместимо.
Понимаю. Марина кивнула.
Расскажи мне про него, попросила. Про маленького Алёшу. Он не любил про детство говорить.
Валентина задумалась, потом встала, ушла в комнату. Вскоре вернулась с коробкой из-под обуви.
Вот, лет пять не открывала, а тут наводила порядок…
Внутри тетрадки, выцветшие рисунки, пластмассовый солдатик, пропись Алёшин: «А. Семёнов, 2 класс».
Господи, прошептала Марина.
Вот. Каждый раз говорю это.
Долго мариновали свои эмоции над тетрадками Валентина рассказывала, Марина слушала, вставляла вопросы, порой улыбалась. Как он пытался ходить на голове с шести лет, как однажды принёс кота и колдовал над ним два года, но кот ушёл. Как в четырнадцать решил стать программистом, потому что «в тапках работать кайф!».
Он потом и работал в тапках, хмыкнула Марина.
Выполнил же!
Уже полночь Марина поднялась и спохватилась.
Автобус последний сейчас.
Оставайся, Валентина сказала это быстро, как будто не контролировала. Диван постелю.
Неловко.
Кому?
Марина кивнула.
Спасибо.
Пока Валентина возилась с постелью, Марина мыла кружки, глядела в тёмное окно кухни своё отражение, лампа, плитка… Три месяца назад она бы решила, что такой вечер невозможен. Суп, тетрадки, разговоры про кота.
Диван та же, с левой стороны почему-то проваливается, сверху накинут клетчатый плед размытых оттенков Валентина называла его «коричневый». На полке над диваном книжки в потертых переплётах: «Тихий Дон», «Золотой телёнок», что-то про партизан и технический справочник за 1982 год. И вдруг книжечка тоненькая, выделяется сильно «Письма ниоткуда», автор непонятный. Марина открыла внутри дарственная надпись: «Маме на день рождения. Читай медленно. Люблю. Алёша». Тем же скособоченным почерком.
Марина тихонько вернула книгу на полку и долго глядела на неё в полутьме.
За стеной тихо только слышно Валентину: скрипит половица, краник, чайник ставится. Жизнь, самая простая и упрямая.
Утром каша солёная, с кусочком масла, точь-в-точь как у мамы в детстве, а не как модные сладкие. На столе стакан с соком, что вообще непонятно откуда взялся.
Ты когда на работу?
В десять, успею.
Тут недалеко, на метро?
Третья станция.
Помню. Алёша говорил. И тут же перешла на другое.
Вот письмо хочу показать. Нашла, когда перебирала. Он в армию не пошёл, но были сборы от института. Писал мне оттуда. Просто покажу, не забирать.
Марина взяла письмо три страницы, убористо, по-мальчишески. Тут и туман за бараком, и тополь под окном, и мечты о домашних пирожках и маминой бесконечной тишине.
Можно я перепишу? Или сфотографирую чисто для себя.
Валентина подумала:
Оставь себе просто. Не понадобятся мне уже такие вещи.
Нет, твоё же…
Марина. Назвала по имени впервые за все часы. Возьми.
Они после этого молча мыли посуду и делали это уже не просто так, а как будто так и надо.
Ты всё-таки съезди к Тамаре, неспешно сказала Марина. Квартира не развалится.
Позвоню, может, и доеду.
Валентина Степановна…
Посмотрим.
Марина повесила полотенце.
Приезжать могу, если не возражаешь. Не навязываться, иногда.
Валентина долго вертела полотенце, потом выключила воду:
Приезжай. Я и суп ещё сварю.
Только не с гречкой, да?
Вермишель будет.
По рукам.
На выходе Валентина проводила до дверей.
Спасибо, сказала Марина.
Давай уже. Опоздаешь.
Марина уже тянулась за дверью, остановилась вдруг:
Книжку Алёши, ты её читала?
Начала. Пауза. Медленно читаю.
Так там и написано: «читай медленно».
Видела. Он меня знал, да.
До свидания.
Давай, кивнула Валентина.
За дверью замок щёлкнул не сразу как будто ждали, не ушла ли.
На лестнице опять пахло сыростью и краской. Лампочка моргала, но не сдавалась. Марина спустилась осторожно, держась за перила. На улице будничный октябрь, люди шагают на работу, голуби топчут тротуар с независимым видом.
Она подумала, что примирение это вовсе не «момент», который кто-то придумал: не отсекание, не новый лист, не объявление будущего. Это просто суп. Варенье из алычи в чужом шкафу. Письмо в трёх сложениях в конверте.
В метро, когда поезд ехал, она писала Валентине сообщение: «Доехала нормально. Спасибо за кашу».
Через двадцать минут уже на работе пришёл ответ: «Пожалуйста. Варенье поставила в шкаф».
Марина улыбнулась, сняла пальто, пошла на совещание.
Вечером пятницы, спустя три дня, позвонила Валентина.
Марина как раз стояла у плиты, грела щи.
Я к Тамаре еду, отрапортовала Валентина с порога. В субботу с утра.
На неделю?
На десять дней.
Хорошо.
Пауза.
Ты не против, что позвонила?
Нет, мне приятно.
Вот и ладно.
Привет Тамаре передавай.
Обязательно. Снова повисла пауза. Марина.
Да?
Там, на полке, в комнате, где ты спала, книжка… Забери себе. Всё равно Алёшина. Когда снова надумаешь приехать.
Марина держала ложку, щи всплывали аппетитом.
Возьму, тихо согласилась она.
Ну и ладно. Я пойду собираться.
Удачи в дороге.
Спасибо.
Помолчали молчание важное, настоящее.
До свидания, мягко сказала Валентина.
До свидания.
Марина отключила газ, поставила ложку. За окном фонари выписывали кляксы по мокрому асфальту.
Где-то в Смоленске ждёт Тамара. Где-то на полке пылится книжка с надписью: «Читай медленно. Люблю». Где-то на кухне в банке стоит алыча.
Вот именно это и есть то, что остаётся вместо бумаг. Варенье в чужом шкафу, письмо в три раза сложенное, слово не вовремя и потому прямо в цель.
Марина еще раз помешала щи.