Найти виноватого оказалось делом непростым. Дети, торопясь на пруд, позабыли прикрыть дверцу клетки попугая. Бабушка, вернувшись с базара, распахнула окна настежь, чтобы впустить свежий воздух. В результате, к вечеру обнаружили исчезновение Прохора нашего красавца-жако. Оказалось, что птица улетела в неизвестном направлении. Мы, забросив все дела, трое суток бегали по всему пригородному поселку, расспрашивая всех о потерянном пернатом. Но тщетно никто Прохора не видел. Дети плакали навзрыд, бабушка сокрушённо вздыхала и причитала: «Ой, беда, беда…», а я с мужем перебрасывали подозрения то на детей, то на бабушку.
Правда, нашу собственную собаку, эрдельтерьера Глаша, в эти дни «спустить» было совсем не с руки она горевала не менее остальных. Cобака издавала признаки жизни лишь тогда, когда кто-то звонил в дверь тогда неслась в прихожую с громким лаем, а затем, поняв, что дом без прежнего шума, виновато возвращалась на свой коврик. Раньше четыре года в нашем доме гостей встречал целый хор ведь Прохор гавкал не хуже Глаши, а иногда и лучше.
Первая Прохорова выходка на новом месте была именно собачий лай: ещё когда он был молодым и зелёным, его любимым занятием было доводить местную кошку Дусю. Подкравшись, он начинал громко лаять ей в ухо, от чего Дуся подпрыгивала и вопила на всю избу. На крик взывалась Глаша, так что дома начиналась настоящая кутерьма.
Кошка Прохора терпела, хотя порою и злилась. А вот Глаша любила попугая трогательно и преданно, хотя тот частенько сидел у неё прямо на макушке. Прохор нередко ворчливо воспроизводил бабушкины интонации:
Кто у нас кашку доест?
Выдерживал театральную паузу, потом добавлял с обидой:
У нас, что ли, свиней держат?
Глаша реагировала на эти нотации так же, как внуки на бабушкины укоры, никак. Лишь если ворчун становился слишком уж настырен, скидывала его с себя одним ловким толчком.
Словом, исчезновение Прохора стало для всех нас настоящим горем, если не считать Дусю, которой на пару дней стало куда спокойнее. Через пару недель, когда надежда почти угасла, весь поселок начал поговаривать о том, что в стае ворон, обискивающих местные огороды, объявился наглый новичок ярко-серый с алым хвостом, который не только каркал, но и мог облаять или даже выругаться человеческим голосом. Последний слух едва не убил остатки надежды: у нас в семье подобные слова знали, но вслух их особо не говорили. Однако подумали на вольном хлебе и не такому научишься: что делать, жизнь!
Спустя десять дней случилась долгожданная встреча. Склонясь над грядкой, я вдруг услышала знакомое:
Ну, что там опять?
На вишне, в окружении наглых ворон сидел мой попугай Прохор. Я стала звать:
Прошенька, иди ко мне! Все тебя ждём, и Глаша, и Варя с Петей, и бабушка скучает…
Он склонил голову на бок, будто задумался. Я, вытянув руку, осторожно подошла к дереву. Уже почти дотянулась до ветки, как вдруг услышала в точности голосом председателя нашего садоводства:
Ну вы даёте, товарищи! и тут же вместе с вороньей компанией умчался за забор.
Прохор так и промышлял на вольных хлебах до самых холодов. Подлетал к дому и садился на деревья, но близко не подпускал. Все наши уговоры возвращаться не действовали: он только ворчал и снова улетал. С наступлением ноября его стали видеть чаще одного, взъерошенного и грустного. После очередной ночи он вдруг появился возле крыльца. На этот раз я решила на помощь позвать Глашу. Что она ему наговорила одному Богу известно, но к вечеру наш потеряшка гордо въехал в дом, восседая верхом на рыжей собаке. Так завершились его приключения и началась новая глава нашей дачной жизни.
