Она забрала чужого ребёнка из роддома, чтобы спасти, но, спустя восемнадцать лет, в её двери постучал тот, кто вернулся из мрака прошлого, изменив всю её жизнь.
В студёном ноябре 1941 года ветра метались по побелевшим корягам деревьев, хлопая по голым ветвям и выдёргивая последние крупицы тепла из промёрзшей волжской земли. Грязная разбитая дорога не давалась старой телеге, колёса то и дело вязли в глубоких ледяных колеях, залитых холодной водой.
Не дотянем мы до больницы, какая же дрянная дорога! сквозь рыдания причитала Марфа Степановна, утирая натруженной ладонью покрасневшие глаза.
Доедем, Маша, не паникуй, отвечал её муж, Пётр Никитич, подгоняя клячу, пальцы стёрлись от холода о вожжи.
На сене, под трясущимся покрывалом, молодая женщина лишь тихо стонала, сжата острой болью. Единственным желанием было лишь избавление хоть какое, лишь бы освободиться от мук. Судьба как будто вновь сыграла с ними злую шутку: бабка-повитуха сломала ногу, а фельдшер из соседнего хутора был увезён к тяжёлому больному мальчику.
Дочка, думай о детке, о Платоне и о муже, шептала мать, поглаживая живот больной.
Я все время думаю, мама. Всё время.
Как назовёшь малыша? Марфа пыталась отвлечь дочку, чтобы та не потеряла сознание.
Платон обещал, если дочка будет Олеся, а если сын Ваня.
Хорошо. Всё хорошо, золотце моё. Отец твой уже вот-вот привезёт нас. Вон, трубы столбиком стоят, значит, скоро и до города доедем
Как только телега докатилась до ворот больницы, у дочери начались схватки, и вскоре на свет появилась слабая, но живучая девочка, которая разнесла свою первую жалобу на весь полутёмный зал. Только Клавдия, сквозь слезы измотанности и облегчения, сумела улыбнуться младенцу все страдания вдруг оказались ничем по сравнению с нахлынувшей любовью.
Олесенька. Твой папа так тебя хотел… Он всё выдержит и обязательно вернётся живым. Ты наша звезда…
Немного отдохнув, Клавдия попросила у санитарки бумагу и карандаш написать мужу, на фронт. Дежурная медсестра, угрюмая и раздражённая, лениво перебирала документы.
Что вам? она даже не повернула голову.
Я только письмо напишу, разрешите?
Писем мне тут не хватало… фыркнула медсестра и вылетела из палаты.
В той же палате лежала ещё одна роженица, тихая и до странности задумчивая девушка по имени Аксинья. Она молча собирала свои нехитрые вещи в узел.
Выписывают уже? Клавдия удивилась.
Ухожу, Аксинья едва слышно пробормотала. В её глазах застыли ледяные тени тоски.
Через несколько минут вернулась медсестра, быстро сунула Клавдии карандаш, и тотчас исчезла, громко хлопнув дверью.
Её так скоро отпустили, а мне велено ещё лежать…
Да она сама ушла. Ребёнка бросила, и всё. Таких знаю: нагрешат, а потом и не нужны им дети
Кто там у неё?
Дочка. Крепкая, хорошая отмахнулась медсестра.
Клавдия пыталась написать письмо, но мысли возвращались к брошенной малышке.
Во время кормления, когда медсестра забрала Олесю, Клавдия заметила плач из соседней палаты и пошла проверить. Она увидела свою Олесю спящей, а другая новорождённая кричала, словно её кто-то потерял.
Чего вам? спросила тощая нянечка.
Думала, это моя девочка, оправдалась Клавдия. Мать может придёт, приласкает?
Нет у неё матери. Сама тут родила и с глаз долой. Некому её кормить. Ступай, коли позову за своей принесу.
Вернувшись в свою палату, Клавдия опять задумалась. Наутро она снова услышала тот же слабый плач.
Разрешите покормить девочку? обратилась она к той же нянечке.
Ещё чего не хватало! Привыкнет к рукам, а потом как её, сироту, в детдом отдавать? Пусть одна привыкнет легче будет.
В какой детдом?
А куда нам её девать? пожала плечами нянечка.
Клавдия решительно направилась к ординаторской, где сидел доктор, принимавший у неё роды.
Иван Андреевич, разрешите слово?
Ну? Только побыстрей, Клавдия, работать некогда.
У нас в отделении оставили девочку. Позвольте забрать её домой? Еды и тепла хватит. Где одна, там и вторая.
Он снял очки, вопросительно посмотрел, потом кивнул.
С волнением Клавдия отправилась в детское отделение. Её Олесенька крепко спала, а девочка-беспризорница тихо всхлипывала. Клавдия подошла, взяла её на руки и, впервые в жизни, ощутила густую волну жалости и любви.
Теперь ты моя, милая. Я назову тебя Аней. Вот у нас будет Олеся и Аня. Так правильно
Когда телега подкатила к дому, Марфа Степановна всплеснула руками:
Двойня, что ли?
Двойня, мама. Олеся и Аня, соврала Клавдия.
Не похожи что-то. Ну ничего, нам не привыкать.
Тихон Петрович осторожно взял Аню на руки.
Будет баловать дедушка
Только бы не испортил! ворчала Марфа.
Заехали на почту, Клавдия отправила письмо мужу Платону: сообщила, что у них теперь две дочери, одну забрала из роддома, чтобы не погибла. Просила мужа любить обеих одинаково иначе нельзя. Кто бы мог знать, как семья примет правду
Прошло пять лет. Девочки подросли, обе стали красавицами. Отцу и матери они стали одинаково родными, Клавдия заботилась о них без оглядки, будто ни одна не была ей не родная. Отец помогал по хозяйству. Ждали Платона с войны, слава Богу, жив: письма присылал писал, что задерживается в Германии.
И вот наконец тот день настал. По пыльной улице забегал Стёпка мальчишка-вестник.
Солдат! Солдат идёт!
Все выбежали на улицу. Клавдия вытерла руки о фартук и рванулась к калитке. Навстречу шёл её Платон худой, уставший, постаревший. Она бросилась ему на шею.
Платонушка! Вернулся!
Вернулся! Клава, хорошая моя.
Потом случилось то, что бывает только в маленьких деревеньках: все вышли обнимать, смеяться, и долгожданный отец наконец увидел дочерей.
Где мои девочки?
В саду у Тихона Петровича, объясняла тёща.
Платон отправился туда: под старой черёмухой встретил обеих схватил их в охапку, обе тёрлись щёчками о его бороду, а он радовался и не мог наглядеться.
Прошло пятнадцать лет. В семье Никитиных многое переменилось: родители Клавдии умерли. Платон трудился в сельсовете, Клавдия на складской работе. Олеся и Аня окончили школу, остались в деревне рвать никуда не хотели, дед оставил сад. Клавдия думала выдавать девушек замуж, но Платон упрямился.
Малы ещё.
Платон, им уже по восемнадцать!
Всё равно малы, упрямился он.
Олесе ухаживал Виктор, а Аня часто хихикала с трактористом Григорием. Клавдия понимала отцу стало бы невыносимо пусто.
Однажды к ним пришла чужая женщина в городской одежде, с прической невиданной для деревни, на каблуках-«гвоздях». Вошла в дом, назвалась:
Я Елизавета Аркадьевна Сидорова.
Клавдия её не узнала. Женщина села, посмотрела серьёзно:
Я та самая Аксинья. Помните роддом?.. Я родила тогда девочку и оставила. Я хочу увидеть свою дочь.
Правда? Платон встал, едва сдерживая злость. Думаете, так легко? Вы отдали, мы подняли её своим хлебом, своей кровью.
Клавдия не выдержала:
Вы ушли и не обернулись, а теперь решили, что имеете право да кто вы такая для неё теперь?
Мне было всего семнадцать, отец бы убил, мать выгнала, молодой человек исчез. Что оставалось? Жалею каждый день, детей больше не дала мне судьба вот и пришла…
Не появляйтесь. Вы запоздали.
Девочки услышали этот разговор. Васька, сосед, прибежал, послушал да тут же разнёс по всему селу.
Вскоре Аня исчезла, оставив короткую записку не могла так больше. Неделю её не было, Клавдия сидела на лавочке под яблоней и плакала.
Вернётся, уговаривал Платон. Это всё тоска, девичья
И правда, на рассвете Аня вернулась.
Мама, простите. Я думала, что город лучше, что она мне нужна. А оказалось не моя она. Я люблю только вас, папу, Олесю, этот дом Вернулась домой, и сердце оттаяло.
Доченька только и сумела произнести Клавдия.
Вскоре сыграли две свадьбы: Олеся с Виктором, Аня с Григорием. Белое платье невест блистало на фоне зелёных яблонь, а местные женщины перебрасывались шутками: бабки да яблони первая надежда семьи
Больше та женщина не возвращалась.
Аня никогда не вспоминала ту встречу. Ведь мать та, что не спит ночами, учит говорить, гладит по голове, разделяет боль и радость. Эта простая истина осталась с ней на всю жизнь тепло и защищённость, которое подарила ей обычная русская женщина стала главным счастьем её судьбы.
