Аист, что взялся меня подбросить до родного дома, оказался жутко косоглазым и весь в лохмотьях, как будто только что из-под купола цирка сбежал. Выронил меня, не долетев пару улиц до дома дедушки в пригороде Киева прямо у ворот сиротского приюта. Курица бы и та точнее доставила.
И вдруг всё в жизни поползло наперекосяк, будто иду не по тротуару, а по качающемуся дощатому мосту через Днепр. Долго ещё я из той ямы выбираться пытался, в которую меня закинул картавый пернатый с костяным клювом.
Но вот, к сорока с гаком, вроде вырулил на прямую, вылез из липкой трясины случайностей. Дом отвёл, пусть и панельный, жену завёл Алену (но я звал её Ленка), и машину десятилетнюю на гривны купил. Оставалось только дерево посадить да кого-то вырастить.
Одного, думали, вырастет у нас с Ленкой и то хорошо. О втором разговоров не вели, нам бы первого вытянуть.
Вот за этими странными, дождливыми мыслями и ловил себя под утро, когда заваривал тухловатый кофе на кухне. Сквозняк гонял по комнате семейные трусы, висящие на батарее, по всему вихрь судьбы крутил.
Вдруг, кто-то постучал в стекло балкона. Может, детвора с соседнего двора снова гоняет голубей булыжниками и тренируется в меткости? Нет у вас, малолетки, настоящего аиста вот уроки вам самостоятельности.
Постучали снова. Третий этаж. Только аист туда забраться мог и, как ни странно, это и был тот самый косоглазый аист из детских кошмаров.
Проваливай, чудовище, завопил я, едва не подавившись недопитым кофе. Бутерброд камнем полетел вниз, будто решил повторить мой путь в детдом.
Григорий Петрович, прости меня, просунул аист свою истерзанную, как жилетку после бала, шею в проём балконной двери, виноват перед тобой, как перед мамой щипни меня, что ли, только по правому крылу, оно после Познани всё равно болит.
Катись обратно в небо, я схватил шею-палку обеими руками и попытался выпихнуть пернатого обратно на холод, только бы не упал на партию свежих помидоров.
Григорий Пееетрович, не кипиши, послушай, шо кажу, пропел аист, не переставая тарахтеть клювом.
Ну ладно, чего тебе, птах бестолковый, уже начал заговариваться я с ним во сне, только языком человеческим не клацай в узел завяжу.
Я с извинениями, я серьёзно! Всё понимаю.
Поздно. Двадцать лет пролетело, а ты только сейчас приполз, носатый.
В этот момент звонил домофон Ленка подошла, вся промокшая насквозь и радостная, как школьница. Волосы к щекам прилипли, в глазах пляшут огоньки. Аист её тоже, что ли, встретил на лестнице?
Не успел я слово вставить, как она уронила зонт, кинулась мне на шею, будто спасителя увидела.
Четверо! Четверо! закричала она, испугав кошку под кроватью.
Что за четверо? смотрю на неё не соображая, где я во сне или в яви.
У нас будет четверня! не унималась Ленка, глаза будто лампочки светятся. Сразу четверо малышей!
И тут во мне все сны, аисты, детдома, и дождевое утро сплелись в один ком: аист выронил мне не одного ребёнка, а четверых сразу. Я пулей выскочил на балкон а он, косоглазый, только-только успел махнуть крылом и раствориться в мутном утреннем небе между девятиэтажками.
Я бросился ловить его за хвост, едва не вывалился в открытое окно.
Не успел.
Постой, зараза! крикнул я в след. Эй, носач!
Всё исправил! донёсся голос сверху, прерываемый дождём и шорохом шин на проспекте.
Я обернулся. На пороге стояла Ленка, и по щекам у неё катились счастливые слёзы, как две быстрой речки по весеннему снегу.
