Не отдам его квартиру
А чего ты приехала?
В дверях стояла Валентина Степановна. Как когда-то, держалась руками за косяк и будто не в комнату преграждала путь в жизнь не пускала.
Добрый вечер, Валентина Степановна.
Я спросила: за чем.
Мария смотрела себе под ноги на коврик, тот самый, синий с белой каймой, что она когда-то купила у станции метро Красногвардейская, когда ещё всё было. Коврик нашёл своё место у порога: перетёрся, но не выбросили.
Можно войти?
Пауза была долгой, давящей. Валентина не сдвинулась с места. Потом медленно отошла в сторону и ушла на кухню. Молча. Можно было принять это за приглашение.
Мария осторожно зашла, прикрыла дверь. В прихожей пахло чем-то родным, но уже едва узнаваемым раньше тянуло табачным дымком от куртки Гены, что всегда висела возле левого гвоздика. Теперь только фланелевый халат да старая шапка.
На кухне Валентина уже возилась с чайником. Но явно не чтобы угощать просто находила себе работу для рук.
Видела у тебя свет, произнесла Мария. Проходила поблизости.
В десять вечера?
Автобус задержали. Я на остановке ждала.
Валентина поставила чайник на газ и наконец повернулась. Посмотрела будто сквозь неё взгляд матери, которой доверять сложно, но просто отмахнуться невозможно.
Ну раз уж пришла раздевайся.
Мария сняла пальто, на автомате прицепила на левый крючок, подумала и перевесила направо. За столом устроилась напротив хозяйки. Валентина молча разлила чай в простые толстые кружки ни слова, ни жеста, спрашивать не стала. Сахар передвинула ближе к Марии, тоже не глядя. Всё делала, будто машинально так учились все женщины их поколения: дома и гости зависят не от воли, а от долгой практики.
Как живёшь? спросила Мария.
Как все, Валентина обхватила кружку обеими руками. Как привыкла.
Руки были старческие, с узловатыми суставами, прозрачной кожей, пятнами прожитых лет. И всё же, сейчас она сжимала кружку неради привычки, это чувствовалось.
Я поговорить, тихо сказала Мария.
О чём?
О разном.
Про бумаги?
Мария помолчала.
Не только.
Валентина сделала глоток чая. Кружка мягко стукнулась об стол жест мог значить что угодно, в этот вечер он значил многое.
Бумаги с нотариусом обсуждай. Я всё сказала.
Знаю.
Так зачем по новой.
Это было не вопрос, и Мария не стала отвечать. Взяла кружку в руки чай слишком горяч поставила обратно.
За окном висел осенний дождик, тягучий, почти невидимый, но слышный. На улице качался старый фонарь, отбрасывая дрожащий свет отражение ходило по стеклу в такт ветру.
Эта кухня и без слов была ей знакома: в левом ящике оставались пакеты и батарейки на всякий случай ещё пригодятся. Под раковиной стояло ведро оно появлялось каждую осень, когда начинала капать труба. Была щель за холодильником, в которую когда-то закатилась монетка и они с Геной потом с Алёшей по полчаса пытались её вытащить линейкой, и долго смеялись.
Алёша. Три месяца.
Я привезла варенье, сказала Мария. Алыча. В пакете у двери, может не заметили.
Валентина посмотрела в прихожую, потом опять на стол.
Заметила.
Ты любила алычу.
Любила Валентина чуть улыбнулась. Люблю.
Оговорка вышла очень точной как будто и в правду Валентина не знала, в каком времени она теперь живёт.
Мария молчала ей это было знакомо. И сама начинала иногда говорить о нём на настоящем времени, а потом спотыкалась, и довисала эта тишина.
Слышала, в Питер на неделю собиралась, к Тамаре, сказала Мария.
Собиралась Всё никак не соберусь.
Чего медлишь?
Да так неопределённо рукой махнула Валентина. Дела какие-никакие.
На самом деле, никаких дел: квартира держит, пугает ехать, чтобы возвращаться в пустоту А, может, страшно, что Тамара начнёт жалеть, а Валентина не умела быть жалеемой.
Валентина Степановна, тихо проговорила Мария. Я не из-за бумаг. Правда.
Правда, повторила Валентина. Было неясно, верит ли, или просто говорит за нею.
Я понимаю, что вы на меня сердитесь.
Я не сержусь.
Хорошо.
Я просто не понимаю, и вдруг в голосе пробился почти живой металл. Как так можно. Полгода прошло, а ты уже А я здесь.
Мария не стала спорить. Она просто сидела.
Я видела тебя, Валентина продолжала. Лидка, соседка, видела. Ты в кафе была, в августе, на Невском, с мужчиной.
Это был коллега. Работаем вместе.
Коллега, эхом отозвалась Валентина.
Да.
Валентина поднялась, подошла к окну, спиной к Марии.
Алёша тебя любил. Очень он тебя любил. Может быть, даже больше, чем ты предполагала.
Я знала.
Нет, и в этом нет было что-то беззлобное, простое.
Мария сжала пальцы на кружке и помолчала.
Я не злюсь на тебя, Валентина тихо сказала. Думаю, тебе всего сорок два, вся жизнь впереди. А мне шестьдесят восемь, был сын один.
Я знаю.
Вот и теперь его нет. А ты с вареньем приходишь.
Это было бы злым, если бы не было правдой. Странным образом Мария даже ощутила благодарность за эту резкую честность.
Я не знаю, как по-другому, произнесла Мария. Без слов не умею. Мне нужно чем-то заполнить ты уж прости.
Валентина обернулась.
Ты плакала, да, на лестнице?
Немного.
Прямо перед дверью?
Да.
Нечто в лице Валентины чуть изменилось. Она вернулась к столу, села.
Ну и дуры мы обе. И это было первое, что прозвучало по-настоящему открыто.
Они замолчали. За окном дождь усилился.
Про завещание расскажи, попросила Мария. Не через чужих, своими словами.
Валентина удивилась не сильно, но заметно. Как будто не ждала, что её спросят.
Квартира, сказала Валентина. Она его. Мы с Колей купили, копили долго восемь лет собирали. Хотели, чтобы у Алёши было своё. Он там жил, и ты жила, это не плохо Но теперь по документам
По завещанию она мне, тихо прервала Мария.
Вы же не расписаны были.
Шесть лет вместе прожили.
Знаю. Валентина переплела руки на столе. Но, по мне, Алёша хотел бы, чтобы я хотя бы к квартире имела отношение. Не чтобы меня обошли.
Он сам написал, Валентина Степановна. Никто не просил.
Знаю. Пауза. Может, так и надо было. Я не знаю. Я поначалу злилась. Сейчас уже не злюсь. Просто мне не ясно.
Что не ясно?
Ты же хотела съезжать вроде? Говорила дочке Лидки много там тебе.
Это я в июле сказала, когда совсем плохо было. Я не решила пока.
Если продавать вздумаешь… не дрогнув, Валентина продолжила. Ты бы мне сказала? Не посторонним, а мне первой?
Здесь Мария поняла не вопрос в квартире и не в гривне украинской (так они и считали а продавать в Харькове можно было за сто пятьдесят тысяч), а в самом праве знать первую, не стать чужой.
Тебе первой скажу. Обещаю.
Валентина кивнула сухо и плеснула из чайника себе ещё.
Ты ела сегодня?
Утром только.
Понятно, Валентина встала, достала из холодильника кастрюлю. Я суп варила, вермишелевый. Будешь?
Буду.
Пока Валентина грела суп, Мария смотрела на её сутулую спину. Думала: если бы жизнь сложилась по-другому, они могли бы ездить на дачу, отмечать праздники вместе, звонить без повода Или всё равно их отличия не позволили бы стать близкими.
Суп был простой, домашний, морковка, лук, вермишель, чуть зелёного лука. Такой, что варят себе, не гостю.
Вкусно, сказала Мария.
Спасибо, только без похвал, ворчливо ответила Валентина.
Они молчали, допивая чай.
Вдруг Валентина сказала, не глядя:
Он тебя искал. Когда лежал в больнице. Ты знала?
Мария остановилась.
Нет. Я
Ты уехала, говорила, что на конференцию. А он попал на обследование, я к нему приезжала, а он всё спрашивал, когда ты приедешь. Я не знала, что сказать. Он ждал.
Мария отложила ложку.
Я вернулась. На следующий день, как узнала.
Я знаю, Валентина впервые за вечер посмотрела прямо, не в сторону. Я без упрёка. Просто говорю.
Зачем?
Пусть кто-то знает. Помимо меня.
Мария почувствовала сухость во рту, хотя только что пила чай.
Он никогда не говорил, что боится, тихо выдавила она. Я думала, так проще не суетиться.
Он не любил жалости.
Вот именно Мне казалось, делаю правильно.
Может, и делала, Валентина убрала тарелки. Кто теперь скажет.
Тишина упала между ними.
Мария помогла вымыть посуду, как старая привычка и вдруг это словно сблизило, словно что-то в прошлом повторилось вновь.
Потом вернулись к столу с печеньем самым простым, как покупала Валентина и двадцать лет назад в Продуктах на углу.
Лидка советует иди в кружок пенсионеров, акварелью на Подоле рисуют.
Хочешь?
Не знаю, глупо вроде.
Почему глупо?
В моём возрасте рисовать. Несерьёзно.
Самое время. Без шуток.
Валентина иронично крякнула.
Вот уж советы у тебя, как у соцработницы.
А у тебя голос, как будто сто лет.
Шестьдесят восемь.
Не сто.
Валентина пожевала печенье.
Я всегда была занята Коля, потом Алёша, работа, ждали внуков, а теперь никого. Я не умею просто так. Акварель просто так.
Может, и стоит научиться.
Ты легко рассуждаешь.
Нет, мне тоже сложно, призналась Мария. Работа, подруги А прихожу домой пустота, хоть волком вой. Всем кажется, всё наладилось а мне всё кажется, вот сейчас бы Алёша зашёл и опять что-нибудь такое, ни к селу ни к городу.
Пауза затянулась.
Умел ерунду говорить, усмехнулась Валентина.
Да уж.
Всё пытался, умничал: Мама, я в детстве думал, что суслики и сусло родственники. Что за сусло, где он это слышал?
Мне рассказывал, что слон по-монгольски заан, и смеялся: будто зазнался.
Валентина рассмеялась коротко чуть неестественно, но сразу стало легче.
Господи, где они берут такие шутки
Книги читал с детства.
Помню, в шесть лет его с книжкой только на дачу увозили, вспомнила Валентина. У Коли грядки, а Алёша на крыльце читает.
А что читал?
Всё про моря, капитанов. Само море первый раз увидел шестнадцати тогда и сказал: На картинке больше
Мария улыбнулась. Версия Алёши была другой, но похожей сейчас всё стало семейным рассказом, ни один из которых уже нельзя проверить.
Алёша частенько вам Колю вспоминал.
Коля, Николай Петрович, папа Алёши ушёл за шесть лет до знакомства Марии с сыном. Они не успели встретиться.
Да тихо кивнула Валентина.
Скучаете?
Каждый день. Но смирилась. Это не противоречит.
Они снова помолчали в той тёплой тишине.
Расскажите мне о нём, вдруг попросила Мария. Маленький Алёша, я мало знаю. Не любил он про детство говорить.
А тебе зачем?
Хочу знать. Пока есть кто рассказать.
Валентина вышла, чуть погодя принесла картонную коробку.
Перебирала вещи. Часть раздала, а эти остались.
В коробке тетрадки, игрушечный автомобильчик, пару рисунков. Мария аккуратно раскрыла первую тетрадь Алёша Семёнов, 2 класс. Крючкотворной рукой, аккуратно для учительницы.
Вот так каждый раз и думаю, тихо сказала Валентина, когда Мария только и выдохнула: Господи
Они листали вместе: Валентина рассказывала о том, как Алёша пробовал стоять на голове, про принесённого дворового кота, который прожил с ними два года, и ушёл сам решил жить отдельно, это его право. Про то, как в четырнадцать настоял: Буду программистом можно работать в тапочках.
И вправду работал в тапочках, улыбнулась Мария.
Значит, как обещал.
Уже было за полночь, когда Мария взглянула на часы.
Мне пора, последний автобус
Оставайся, вдруг предложила Валентина. Диван разложу.
Неудобно
Для кого неудобно?
Мария чуть улыбнулась и согласилась.
Пока Мария мыла чашки, глядя на своё отражение в чёрном окне, она подумала, что такого вечера не смогла бы себе представить всего три месяца назад. Этот суп, тетрадки, забытое оставайся.
Взаимоотношения с семьёй после утраты не объяснишь законами тут даже нотариус бессилен. Тут нужно просто, по-русски, по-родственному прийти с вареньем и остаться.
Комната, где Мария легла спать, не поменялась: тот же продавленный диван, старое клетчатое покрывало, которое Валентина считала коричневым, хотя скорее ржаво-терракотовое. На полке книги Коли Тихий Дон, Золотой телёнок, История России, и вдруг тонкая книжка, называется Письма ниоткуда. На первом листе аккуратной, знакомой рукой: Маме на день рождения. Читай медленно. Люблю.
Мария закрыла книгу. Поставила на место. Долго смотрела в темноту на неё.
За стеной хлопала вода в кране, скрипела половица жизнь продолжалась, как бы ни хотелось обратного.
Утром на кухне пахло кашей. Валентина молча подвинула тарелку овсянки не сладкой, а посоленной, с маслом и стакан с яблочным соком. В окне небо цвета олова, голые берёзы, мокрый асфальт.
Тебе во сколько на работу? спросила Валентина.
К десяти. Успеваю.
Тут рядом.
На метро.
С третьей попытки запомнила, сдержанно усмехнулась хозяйка.
Алёша рассказывал? Мария удивилась не думала, что Валентина запомнила такие мелочи.
Он любил детали.
На удивление каша вернула ей вкус детства мама тоже делала солёную.
Я показать хотела, Валентина подала конверт. Вот его письмо, ещё из института, с военных сборов. Мне писали, а теперь пусть и ты прочитаешь. Я отдам если нужно.
Мария раскрыла три страницы округлого почерка. Там был тополь у барака, туман, скука по маминой еде, и по домашней тишине. Чужой, более юный, более мягкий Алёша.
Можно переписать себе? Или сфотографировать?
Валентина посмотрела внимательно.
Оставь себе. Мне, пожалуй, и не надо.
Это же ваше
Мария впервые за столько часов Валентина назвала её по имени. Пускай у тебя побудет.
Мария спрятала конверт. Долго молчала благодарности не сказав.
Они вместе домывали посуду.
Ты всё-таки к Тамаре съезди квартира не уйдёт, сказала Мария.
Позвонит поеду, уклончиво отозвалась Валентина.
Я могу приходить, если не помешаю.
Валентина долго держала полотенце, потом только выдавила:
Приходи. Я суп сварю.
Вермишелевый?
А хочешь с гречкой?
Вермишелевый лучше.
Договорились.
Мария оделась. Валентина проводила до двери.
Спасибо за ночь.
Иди уж. Опоздаешь.
А книга которую Алёша вам дарил? На полке. Дочитали?
Начала Читаю медленно.
Он так и писал: Читай медленно.
Значит, знал, слабо улыбнулась Валентина.
До свидания.
До свидания, Мария.
Дверь захлопнулась. Мария услышала щелчок замка с паузой.
В подъезде пахло известкой, лампочка мигала. На улице тот же октябрь, спешащие люди, голуби на мокром тротуаре. Всё обычное, всё, как всегда но после этой ночи иное.
Шла к метро и думала: примирение это не раз и навсегда, не миг новой жизни. Это суп, тетрадки, ночь на старом диване, письмо в кармане.
Остальное неизвестно. Как будут они с Валентиной жить невестка без штампа, приёмная почти дочь на словах чужие, а на деле что-то большее, чем родня.
В метро, уже перед самой станцией, Мария набрала Валентине сообщение: Доехала нормально. Спасибо за кашу.
Ответ пришёл позже, уже на работе: Пожалуйста. Варенье убрала в шкаф.
Мария сложила телефон. В коридоре кто-то хохотал громко и неуместно и вдруг снова словно стало легко. Может сегодня распогодится к вечеру, подумала Мария. А может, и нет октябрь на то и октябрь.
В пятницу вечером, через трое суток, позвонила Валентина. Мария разогревала ужин.
Я в Питер поеду. К Тамаре. Завтра утром уезжаю. На десять дней.
Хорошо Доброй дороги.
Ты не против, что позвонила?
Нет. Мне приятно. Привет Тамаре.
Передам. Мария
Да?
Там, в комнате на полке, где ты спала Забери и ту книгу. Алёшина она, пусть тебе будет.
Мария стояла у плиты, слушала.
Возьму.
Тогда я пойду собираться.
Хорошей поездки.
Они помолчали и не было неловко.
До свидания, Мария.
До свидания.
Мария сняла кастрюлю с огня, посмотрела в окно там включились фонари. Где-то в Петербурге ждёт сестра Тамара, где-то на кухне та самая банка варенья из алычи, книга с надписью читай медленно, письмо.
Такое вот и есть всё, что остаётся нам. Не бумаги, не метры, не гривны. Слова, вещи да память.
Мария взяла ложку и перемешала суп.
