В школе меня постоянно таскали на всякие олимпиады. Однажды записали на олимпиаду по химии. Я, разумеется, принял это за признание моих умственных способностей. Мама, по профессии химик, сохранившая до знакомства с моим отцом древнюю дворянскую фамилию, на этот раз вела себя совсем не как интеллигентка, а как простая тётка. Обычно она смеялась тонко и застенчиво, как тургеневская барышня. Но в тот день с таким смехом расплескала чай, что до сих пор помню единственный раз видел маму понастоящему хохочущей.
Потом меня отправили на районную олимпиаду по физике. Потом ещё и ещё явно школьная администрация выгоняла меня с уроков, чтобы остальные хоть немного могли позаниматься в тишине.
На биологическую олимпиаду меня в этот раз отправили не одного, в напарники дали Толику Клюева. Он был в биологии не лучше меня разве что лося от черепахи отличал с расстояния пятидесяти метров. Когда учительница по биологии узнала, кем будет представлена наша школа, чуть забастовку не объявила. «Да вы что, эти мальчишки хоть на день из школы пропадут», уговорили её, видимо, зауч с директором.
В большом зале нас с Толяном посадили с шестьюдесятью другими ~юными естествоиспытателями. Вручили изрядный лист бумаги с заданиями. На трибуне тем временем зажигательно выступала дама с огромной стеклянной брошью на груди, размером с кулак. Выступление ей удалось: «Мы здесь не случайно, перед нами большая жизнь. Кто сейчас будет списывать и шуметь потом всю жизнь вагоны разгружать будет. Хотя и это уважаемое дело», уверяла она.
Я осмотрелся. Справа от меня сидела девочка, явно накрасившая ресницы. Я её дернул аккуратно за плечо она смутилась и молча уставилась в лист. Остальные уже судорожно что-то писали. Толян затревожился:
Слушай, а что тут делатьто надо? Что вообще надо делать?
Он искренне полагал, что нас привезли сюда просто лимонад попить. Я догадался-таки, что надо не слова задание а ответы только вписать. Толяну так и сказал. Дама с брошью попросила соблюдать тишину.
А где, тянет Толик, ответы смотреть?
Тут же она приподняла бровь: Из какой вы школы оба такие пытливые? Я ответил: сто семьдесят вторая. Она записала что-то у себя и у нас.
А мы вроде из сто семьдесят пятой возразил Толя.
Тихо, дурак ты, прошипел я.
Толик меня пнул, попал по креслу девочки. Она обернулась, как совенок: поняла, что мы безопасные, но цыкнула, чтобы не баловались. Особенно запомнились её веснушки.
Чего надо тебе? буркнул ей Толик. Сиди спокойно.
Сразу же после этого дама устроила девочке последний выговор, и та вдруг заплакала. Она по-матерински посоветовала надеяться только на себя, и у девочки моментально начало получаться.
А я завис. Вспоминать даты жизни Карла Линнея и смотреть на девочку с ресницами невозможно. Или Линней, или ресницы. Иначе получается кто-то Карл Линней с накрашенными ресницами жуткая картинка.
Сколько видов рыб в Волге? вдруг спрашивает Толик.
Девятьсот двенадцать, отвечаю.
Ты в этом уверен?
Тут не шутят.
Ответ про Линнея я написал так хитро, что его и к Чуковскому вставить можно было бы, и он был бы верным если не умничать.
«Пойдём в кино?» пишу на бумажке, аккуратно сворачиваю и перебрасываю девочке с ресницами. Минуту спустя обратно: «Я уже встречаюсь». Красивый почерк. Всегда удивляло женское умение отказать красиво и сразу. Да и у меня и в мыслях не было разбивать ничью пару, я ведь просто дружбу предлагал. У меня уже две подружки было, которые между собой дружили неудобства всё это вызывало разве что у отца, он мне деньги отсчитывал в рублях, чуть ли не по расписанию.
«Он лучше меня?» кидаю записку. Ответ приходит быстро: «Да». «Почему его тогда нет на олимпиаде?» запрашиваю. Девочка явно задумалась.
Может, ты Волгу с Байкалом путаешь? тихо прошептала мимо нас та самая дама с брошью. Она искала у нас с Толиком шпаргалки. Её можно понять но мы были пусты, как баян без кнопок.
Толик злился и мешал сосредоточиться, всё ерзал:
Какой, нафиг, океан? Тут про океан нет ни одного задания!
«Кто есть кто?» написал я новую бумажку. «Нет!» мгновенно вернули мне, ещё была нарисована мордашка со смешными русскими косичками и ушами. Зря она так уши куда опасней для моего сердца, чем любые ресницы.
Толян никак не отставал:
Слушай, вопрос такой, начал, будто профессор: Какой уровень как он там… кон-фор-мации у волос белки кератин? Кератин это имя, что ли? У белки же рыжие волосы?
Я кивнул. Потом добавил:
Зимой серый.
Толик так и написал: «Рыжий. А зимой серый». Он всегда умел вписаться куда угодно.
Девочка с веснушками вдруг наклонилась и тихо прошептала: Альфа-спираль.
Где? удивился я.
Конформация альфа-спираль, объяснила она и отвернулась.
Я её уши разглядел такие, что невозможно забыть. Быстро записал ответ, оторвал листочек, снова пишу: «Пойдём в кино?». Гдето же надо выстрелить.
«Пойдём», легло на парту.
Мгновенно ещё бумажка: «Ладно, пойду».
Экзистенциальный тупик. А в тестах вопрос: «Как называют детёныша носорога?» Тут не до серьёзных решений две девочки одновременно ждут внимания. Носорожек? Носопырик? Бычок? Всё перемешалось. В итоге написал: «Детёныш носорога».
С веснушчатой встречались до зимы пока у белок волосы не посерели. Та, что с ресницами, в кино не пришла. Вот ведь ухищрённые создания женщины!
На олимпиаде я всё же занял второе место и получил диплом. Но нашли меня только через два месяца: в сто семьдесят второй школе ученик с моей фамилией был только один первоклассник, который, услышав вопрос завуча: «Как он мог оказаться на олимпиаде?» разрыдался и пообещал: «Больше не буду».
А меня всё-таки наградили. Оказалось, я был единственный из всех на том сборище, кто правильно написал, как называют детёныша носорога. Учёные ещё не определились, а я вот так и вписался в их ряды. Потом, впрочем, испортился… и вышел обратно, как видите.
Вывод из всего этого простой: иногда, чтобы добраться до истины, надо просто честно ошибаться и не бояться казаться смешным. А любовь штука удивительно ускользающая, как ни пиши записки.
