Меня зовут Галина Николаевна. Пятьдесят пять годков, ах, как звучит особенно, когда спина ходит раньше хозяйки. Есть у меня двое взрослых детей и один старенький «Рено Логан», под такси купленный в кредит (да-да, знала бы молодость, где старость зарабатывает).
По диплому я экономист, всю жизнь в бухгалтерии на родном ленинградском «ПромСтанке» счета, отчёты, балансы. Пока нас там всех не “оптимизировали” то есть не отправили пить чай дома и мечтать о плавках на Бали вместо квартплаты. Пенсия по инвалидности 24 тысячи гривен. После коммуналки, лекарств, скромной гречки остаётся разве что полюбоваться на цену пирожков у метро.
Детям я о своих «жирных» доходах не говорила. Им и не интересно у мамы всё хорошо, у мамы всегда всё хорошо. Сын, Паша, ему тридцать два, айтишник в киевском офисе, живёт в ипотечной двушке на Троещине, до работы доезжает, не высыпается. Всё какие-то релизы, спринты я думала, это новые вирусы такие. Дочь, Алина, двадцать семь, мастер по маникюру в «крутющем» салоне, снимает квартиру с подругой, каждый месяц новый кредит то на айфон, то на ресницы.
Когда меня «оптимизировали», неделю ходила как в луже зимой вроде минус, а ноги всё равно мокрые. Потом на столбе у подъезда увидела объявление: «Партнёрское такси. Свободный график. Доход от» Ну и думаю, а чего нет? Машину я вожу как по нотам, права с советских времён, да и пью я только компот.
Оформила кредит, купила подержанный «Рено». И вот она я леди за рулём, скачала приложение, поклеила на крышу шашечки.
Мам, ты серьёзно собираешь пьяных развозить? Алина посмотрела на меня так, будто я сказала, что ухожу работать в цирк. Могла бы нормально денег попросить!
Мам, ну зачем так себя принижать? Паша хмыкнул, даже не отрываясь от компьютера. Если надо, я раз в месяц гривен пятьсот могу подкидывать
Спасибо, дети, говорю, улыбаясь сквозь зубы. Мне не подачка нужна, я сама заработаю. Представляете, взрослая женщина может сама!
Переглянулись, мол, старушка что-то мутит.
Ночью Киев другой. Днём я бывшая бухгалтерша с больной спиной и любовью к сериалам. А ночью анонимный таксист-исповедник. Никто тебя не узнаёт хорошо. Главное не комментировать чужую жизнь и не влезать в чужие звонки. Ну вот, люди сами и начинают кому-то папа на громкой связи нервы треплет, кто-то мамке шепчет: «уже выехала», кто-то рыдает то ли от работы, то ли по любви.
Однажды осенью, ближе к полуночи, вижу заказ: «Гулливер», конечный Позняки. Захожу внутрь стоит девчонка в длинном пуховике, с носом красным и настроением ещё краснее.
Добрый вечер попыталась я.
Можно побыстрее, выдохнула она, не глядя на меня, голос будто камнем по стеклу.
На второй минуте зазвонил у неё телефон. На экране: «Мамуля». Девочка вздрогнула, но кнопочку нажала.
Алло?
Ты где там, доехала? хриплый женский голос, дрожащий и усталый, как чайник на летней кухне.
Да, мам, уже еду Мам, я
Ты опять ревёшь? перебила её мать раздражённо. Я же говорила: надо было рожать вовремя, а не «карьера-карьера». Теперь кто ж тебя возьмёт с пузом этим?
Мама Отец ребёнка сказал, ему это не надо… еле вымолвила девочка. Можно я к тебе приеду?
Ко мне? А раньше голова где была, когда по койкам прыгала? У меня свои планы. Я не собираюсь за тебя сейчас опять жизнь свою класть. Хватит
Я едва не сломала руль, так стиснула. Хотела влезть в разговор, но промолчала.
Мам ну мне больше некуда, почти беззвучно проговорила пассажирка. Я, если что, на остановке ночевать буду
Да делай, что хочешь, уже совсем ледяно бросила мама, Мать одна, вот и думай головой, не тем местом. Позвонишь, когда перестанешь истерить.
Бросила трубку. В салоне тишина, только отопитель шумит.
Я не выдержала.
Слушай тихонько сказала я. Я, конечно, чужой человек, но на остановке ты не будешь спать.
Она смотрит изумлённо глаза опухшие, тушь по щекам, как следы войны. И я вижу мою Алину в семнадцать, когда её первый парень бросил, а я потом ночью суп варила и говорила, что это ещё не конец света.
Есть кому позвонить кроме мамы? мягко спросила я.
Нет Я ж из Запорожья жить приехала, в комнате с девочками, они выгнали Парень сказал: «Не потяну». А у мамы вы сами слышали.
Подъезжаем. Заурядная панелька, подъезды грязновато-жёлтые, асфальт чёрный.
Я остановилась, не заканчиваю поездку.
Давай так, неожиданно для самой себя услышала своё предложение. Сейчас забираешь вещи и возвращаешься. У меня есть свободная комната. Сын с семьёй, дочь тоже давно отдельно. Кровать, одеяло найдутся. Деньги не нужны, но условия такие: завтра утром завтрак съедаешь и перестаёшь думать только о том, кто тебя обидел.
Вы шутите?
Нет. Сколько за ночь людей выслушаю знаю, кто врёт, а кто по-настоящему.
Она вдруг закрыла лицо руками и тихо, тихо заплакала не от безысходности теперь, а от облегчения.
Утром варю оладьи на двух сковородках, на кухне аромат, будто шарлотку на весь подъезд пекли. Марина так зовут мою гостью сидит в чужой пижаме, косится на рукав, как в музее. Ей двадцать два, учится заочно на экономиста, работает как может, всё ещё в шоке.
Вы не боитесь? Что я вас обману, украду что-то? всё повторяет она.
Марина, я за ночь столько пропитых историй выслушаю, что обманщика узнать научилась ещё на первом курсе жизни, усмехнулась я.
Мы с ней пошли по врачам, объяснили, что да как, пособия нашли, временную работу она и правда умная, семейная история не помешает ей выкарабкаться.
Через неделю решаю честно рассказать детям: появились у меня, дескать, жильцы.
Позвонили по видео: Паша на фоне монитора, Алина с новым маникюром.
Мама, это что, ты у себя беременную девчонку поселила? Головой-то совсем?! Алина ахнула.
Мама, это опасно, мало ли кто Насмотрелся я этих новостей, Паша, как всегда, на волне здравого смысла.
Договор хоть подписала? с подозрением.
Нет, не брала, отвечаю. Но взяла кое-что поважнее чужого ребёнка, которого не выгнали бы на улицу за то, что он вообще решил появиться на свет.
Они притихли.
Это ты намекаешь, что мы плохие дети? мгновенно вскипела дочь.
А вы хоть раз спрашивали, как я тут? Не как банкомат, не как водитель выходного дня, а просто как человек, который пока жив, ну и хочет быть нужным.
После этого неделю была немая сцена. Дети обиделись основательно, я обижаться не стала: взрослые же.
А потом В субботу утром звонок в дверь. Открываю мои, стоят как чужие, с пакетами и беспомощными лицами.
Марина чайник только закипятила, хочет уйти.
Нет-нет, машу, знакомьтесь: Марина у нас теперь как родственница по блинчикам.
Алина изучает её живот, Паша смотрит в глаза.
Мам, поговорим? зовёт Паша.
На кухне троём сидим.
Мы эээ думали тут, мнёт пакет сын. Конечно, всё время думали, что у тебя всё отлично, ты ведь всегда «сама справлюсь»
Мы подслушали, как ты с Мариной говорила, неожиданно призналась Алина. Я оставила твой телефон на столе, он сам включил громкую связь Ты её поддерживала так, как нас никогда не поддерживала. Говорила, что гордишься, что она держится. Вот и подумала: а я когда это слышала? Мама нам всегда автомат, а не человек.
Я ничего не сказала глупо спорить с тем, кто впервые посмотрел на тебя глазами, а не шаблоном.
Мам, давай мы коммуналку платить будем, если уж работаешь И давай отмечать твой день рождения как взрослые, а не как событие в календаре на холодильнике. И слушать тебя, не только жаловаться.
Паша кивает:
Зимние шины я завтра тебе поставлю, и видеорегистратор куплю. Это ж Киев, а тут не только дороги латаные, но и водители кто влез, тот и главный.
Я смотрела и вдруг поняла: не сказка это, не перевоспитание. Будут они опять забывать, раздражаться, спорить. Но они теперь видят меня как человека.
Через три месяца Марина родила дочку. В выписке моё имя как человек, забирающий маму и ребёнка. Стою на крыльце с древним пледом и слезами не от бессилия, а от счастья. Катя держит кресло-кенгуру, Паша носит сумки, спешат все.
Осторожно, аккуратнее головку, Алина командует.
Я в интернете читал, ворчит Паша, как надо.
Вечером на кухне все: я, мои уже почти взрослые дети, Марина и новенький свёрток в коляске. Шумно, тесно, но впервые за десять лет так, как надо.
Сказочного финала нет. Я по-прежнему вечерами рулю такси потому что хочется быть кем-то, кроме бабушки. Спина ноет. Дети иногда снова забывают ну и что? Марина волнуется, что ребёнок растёт без отца. Но главное изменилось: теперь, если она ночью шепчет: «Мама, я устала», на том конце провода всегда кто-то есть. И иногда это я. Иногда Алина. Иногда даже Паша, который научился менять подгузники, хотя раньше боялся пауков.
Поняла я за это время: чтобы свои дети увидели в тебе человека, надо сначала увидеть этим человеком себя самой. Иногда чужой беде легче помочь, чем собственной, но именно тогда дети замечают тепло, которое раньше пропускали мимо. Может быть, и им захочется поделиться своим.
Мораль простая: родители тоже люди, и иногда проще пожалеть чужого, чем признать, что самим нужна помощь. Но если один раз рискнёшь стать человеком, а не фоновой функцией, вдруг и для детей перестанешь быть просто частью интерьера. А вы бы решились взять домой чужого ребёнка? Или, как и многие, «сохранили бы лицо» до последнего?
