Миллионер уволил няню без всяких причин… пока его дочка не сказала такое, что изменило всю его жизнь
Её просто уволили никаких объяснений, никаких «обсудим позже» и именно тогда, когда дочь миллионера шепнула что-то отцу, всё вдруг встало с ног на голову.
Чемодан едва не выскользнул из рук Лены Морозовой, когда она услышала эту пресловутую фразу тихую, будничную, словно меж прочим но именно она перечеркнула всё, к чему Лена привыкла за три года.
Три года нежности и заботы о маленькой Василисе и вот так, по щелчку, оказаться чужой. Без предупреждений. Без объяснений. Вежливое, ледяное «до свидания» и всё.
Лена укладывала вещи дрожащими руками, пытаясь держаться но слёзы всё равно застилали глаза. Знаете, русская женщина может многое вытерпеть, но когда сердце болит, никакая стойкость не помогает.
Никто не понимал, что произошло.
Ни домработница Галина.
Ни водитель Степан.
Ни, если уж на то пошло, сама Лена.
И только потом всё стало понятно. А пока ощущение несправедливости давило, как чемодан на антресолях, только тяжелее.
Лена медленно спускалась по мраморной лестнице особняка где-то на окраине Киева, считая ступени, как будто с каждой из них отпускала ещё кусочек своей прошлой жизни.
Двадцать ступеней до ворот. Двадцать и три года привычек, утренняя овсянка на молоке, домашний уют остаются за спиной.
Закат над Днепром ласкал особняк нежным светом. Лена вдруг вспомнила, как любила это время: когда солнце пробивается сквозь занавески, Василиса и она лежат на кровати и придумывают, на что похожа тень от люстры на потолке то заяц, то облачко, то инопланетянин.
Обернуться она не посмела.
Стоило только посмотреть назад точно бы не сдержалась. Все слёзы уже выплаканы в небольшой «служебной» ванной, когда Лена складывала вещи.
Две пары джинсов. Пара блузок. То самое выцветшее летнее платье, в котором была на последнем дне рождения Василисы. И расчёска, которой девочка расплетала волосы своим куклам.
Расчёску Лена оставила пусть будет памятью о ней в этом доме. Всё прочее неважно.
У ворот у чёрной «Шкоды» уже стоял шофёр Степан в кепке, с озабоченным выражением лица. Он молчал, но взглядом сочувствовал так, что Лене только хуже становилось.
Может, оно и к лучшему. Потому что если бы кто-то спросил почему, Лена и сама бы не придумала, что сказать.
Всё случилось так быстро, как весенний ливень. То ли вчера, то ли житейскую вечность назад хозяин дома Александр Поспелов пригласил её в кабинет. Говорил ровным голосом, будто о курсе доллара вещал.
«Ваши услуги больше не требуются».
Без комментариев. Без взглядов. Картофельное «извините», и всё тут. Ощутить себя лишней, как мокрый зонт в коридоре.
Лена уткнулась лбом в холодное стекло автомобиля и смотрела, как Киевская окраина уползает вдаль, там, где роскошные особняки уступают место простым коттеджам.
Появилась она здесь в двадцать пять, после пусть и не худших, но таких народных курсов по уходу за детьми. Робкая, с чемоданом, набитым надеждами и двумя рекомендательными письмами.
Она должна была заменить кого-то на время. Но всё пошло не по плану потому что двухлетняя Василиса напрочь отказалась засыпать без Лены.
Дети-то чувствуют то, что взрослым не всегда доступно.
С самого начала Василиса смотрела на Лену строгими, почти взрослыми глазами а потом без слов потянулась к ней ручонками. С того дня они были больше чем просто ребёнок и няня.
Машина ехала мимо киевских кафе, булочных, ларьков Лена вспоминала, как они гуляли по набережной, как Василиса раскармливала уток, а те чуть не устраивали драку за хлебные крошки.
Иногда что уж скрывать к ним присоединялся и Александр. Сбежит с очередной «важной встречи», садился рядом и ел мороженое с лицом человека, сорвавшего джекпот.
Таких моментов было мало, но когда они случались, хозяин был просто усталым папой, а не украинским воротилой.
Лена плакала тихо, чтобы никто не слышал.
Слёзы были не от злости, а от потери. Ведь даже запах утреннего кофе, Василисин смех, привычные хлопоты всё это станет чужим.
Ей будет не хватать даже мгновений, когда Александр долго стоял в дверях кухни, притворяясь, что просто случайно задержался Но Лена сделала вид, что ничего не замечала.
Хотя сердце каждый раз отчаянно напоминало о себе.
Она понимала это неправильно. Но скажите, у нас в России когда-нибудь что-то бывает по-настоящему правильно? Нет. А уж сердцу и вовсе приказать нельзя.
В последние месяцы Лена боролась с самой собой. Может, поэтому потеря так резала по-живому.
Дома стало как в музее холодно и глухо.
Галина, старая домработница, мыла посуду усердно, будто отмывала не тарелку, а японскую катастрофу. Слова из неё выжимать бесполезно, но по лицу было видно: переживает.
Александр заперся в кабинете якобы работает, а сам, наверное, смотрел в стену.
Он убеждал себя поступил абсолютно верно.
А всё началось с очередного звонка Вероники Козак бывшей невесты с манерами ice queen. Вернулась несколько месяцев назад, приезжала на «чай», мельком улыбалась и между делом бросала фразы:
Не замечал, как твоя няня на тебя смотрит?
Вероника была искусной интриганкой, тут ей не откажешь.
К утру тревога пересилила разум.
Он дал Лене гонорар побольше (ну, не зверь же), а потом выставил за порог.
Теперь дом казался чужим, как номер санатория после отъезда всех отдыхающих.
А наверху Василиса обнимала Ленину подушку и тихо плакала. Она уже потеряла маму. А теперь и человека, рядом с которым детство снова стало похоже на сказку, а не на телесериал.
Шли дни.
Тот дом, который обычно жил шумом шуршанием тапочек по паркету, Василисиным хохотом, папиными редкими анекдотами вдруг стал мёртвым.
Девочка почти не выходила из комнаты. Она перестала задавать вопросы, перестала просить «ещё одну сказку», даже шоколад ей был до лампочки.
На четвёртое утро у неё поднялась температура.
Александр теперь сторожил её у постели молча держал за руку и впервые в жизни не знал, что делать. Это не переговоры, тут нельзя позвонить партнёрам или засунуть проблему в папку.
К вечеру Василиса открыла глаза и, едва слышно, прошептала:
Папа Она плакала, вяло вздохнула девочка. Лена. Она не знала, почему ушла.
Александру вдруг стало трудно дышать.
Василиса медленно, с паузами, подбирала слова:
Та тётя из города Она меня не любит. Только улыбается. У неё глаза холодные.
Девочка с трудом приподнялась на локте:
А у Лены были глаза тёплые. Как у мамы.
Эти слова пробили стену в душе Александра. Он поймал себя на мысли: он ведь действительно позволил чужому мнению разрушить то немногое, что было настоящим.
В ту ночь он не сомкнул глаз.
К утру решение созрело окончательно.
Он найдёт Лену. Попросит прощения. Объяснит всё как есть. Да и если надо будет на коленях умолять, хоть весь особняк на уши поставит.
Есть такие люди их нельзя терять из-за глупых подозрений, чужой злости или своей глупости.
Когда над холмами Киева опустилась ночь, Александр Поспелов наконец-то признал одну простую и горькую истину:
Лена Морозова была не просто няней.
Она была человеком, рядом с которым его дочка снова верила, что мир это дом. Она была частичкой уюта, той самой теплотой, которую невозможно купить за никакие гривны.
И он едва не потерял это навсегда.
