Три нити. Три судьбы
Что она сказала? Верочка, не расслышала я, что? Елизавета Григорьевна склонилась чуть вперёд к подруге, Вере Никитичне, стараясь быть ближе, чтобы уловить каждое слово.
Вера стала обстоятельно рассказывать, о чём только что переговаривались прошедшие мимо них мать и девочка лет семи.
Да в их классе мальчишка есть проказник, а она ему замечание сделала
Вера говорила громко, не стесняясь, и голос её разносился по тихой улице в центре Киева на Подоле. Елизавета слушала внимательно, не перебивая, потом оглянулась и взглядом отыскала ту девчушку, одобрительно кивнула ей вслед.
Хорошая, опрятная, но уж больно взрослая не по годам! подытожила она.
Почему? удивилась Елизавета Григорьевна, приобняла подругу за локоть, поторопила через дорогу светофор давно светился зелёным, а машины терпеливо ждали, когда эти две пожилые женщины пройдут.
Что, что ты сказала? Повтори! вернулась к разговору Вера, растерянно озираясь и прижимая к себе бесценную авоську, быстро перебирая ногами к спасительному тротуару.
Почему взрослая? громко переспросила Лиза.
А да просто так.
Иногда Елизавете бывает лень объяснять свои догадки будто бы это всем и так ясно.
Девчонка взяла на себя исправлять шалунов, учить уму-разуму? Нет, так не получишь добра Пусть родители их воспитывают!
Лиза качает головой, а Вера тяжело вздыхает. Иногда рядом с Лизой не хватает терпения, она бывает слишком упряма и замкнута. Но без неё и этот мир, ставший чужим и крикливым, казался бы совсем одиноким.
Вера Никитична и Елизавета Григорьевна были соседками многие годы. Их квартиры в старой киевской усадьбе XIX века выделялись тем, что у каждой был собственный выход во дворик ни длинных лестниц, ни лифтов. Жили они в бывшей конюшне, переделанной ещё при Советах под коммунальные квартиры. Времена и люди сменялись, а они, да ещё одна их подруга, Татьяна Семёновна, так и остались, стойко отбивая все попытки купить, обменять или каким-нибудь образом выманить у них жильё.
Этот уголок Киева на Подоле казался лакомым куском для всяких реформаторов и бизнесменов. Тут рядом Андреевская церковь, вид на Днепр, а до Софии всего рукой подать! Само главное здание давно отдали под школу искусств, а по двору еще разбросаны были флигели, мастерские каждый кулик здесь мечтал обжиться.
Троица пожилых женщин, уже хрупких и слабеющих, держалась до последнего за свой старый дом. Тут прошла их жизнь тут и хотелось доживать.
К Тане сегодня в гости пойдём поздравлять! бодро шагала впереди Вера. Коробка с киевским тортом была принесена с особым почётом. Сегодня же у неё праздник!
Что? Что ты сказала? Верочка, смотри сюда, я по губам попробую понять! дергала подругу за рукав Лиза, страшась, что Вера не выдержит: накричит наконец или уйдёт. И вправду, сложно мириться с чужой старостью
Но Вера терпеливо остановилась, нагнулась к самому лицу Лизаветы, отчетливо проговорила:
Таня нас ждёт, у неё дочкин день рождения, помнишь?
Ах да, конечно помню! закивала Лиза.
Татьяна Семёновна, бедная, почти совсем не ходящая, жила в квартире напротив. Её дочка Лидия давно взрослая, работает где-то за городом, приезжает нечасто. В остальных домах уже выросли чужие дети, а у них дочка всё так же своя, хоть и взрослая.
И вот, рассевшись за простым столом, гостьи слушали воспоминания Татьяны.
Не ругайте вы Лиду мою, вскидывала она палец, не стесняясь слёз. Хорошая она! Всё у нас было трудно, но она справилась…
Вере Никитичне всегда казалось, что, гладя рукой подругу, она прикасается к той же ладошке, что в голодные послевоенные годы рвала в их дворе крапиву для супа. Татьяна была тонка, как быльце, но упорна; и то лихое лихолетье они пережили именно благодаря ей.
Их мамы в то время работали в больнице, девушки оставались одни, добывали еду, как могли. Хлеб приносили домой, иногда даже кусочек сала радость безмерная. Главное, у них был огород, который они разбили благодаря соседу, старому агроному дяде Паше. Он, чем мог, делился семенами, обещал урожай.
Посади-ка вот тебе кабачок, а вам укроп, шутил он, да учил девчонок рыхлить землю и надеяться на лучшее. У Черёмух, как называли их переулок, и вправду выросло несколько качанов капусты, пара огурцов, да петрушка, увы, вся засохла.
Ругань дяди Паши быстро сменялась теплом: клал им по сухарю, совал яблоко. После войны он не дожил, но девушки его помнили…
Дальше жизнь у каждой пошла своим чередом. Самое больное воспоминание Танюши как однажды зимой, спеша на базар, она поскользнулась во дворе, ударилась и утром не смогла пошевелить ногами. Телефон стоял далеко, добраться сама она не смогла. Холод, голод, боль всё перемешалось.
Соседки сами встревожились, взламывали дверь, стыдились, но спасли подругу, перевели к врачам, возились, словно с ребёнком. Та не могла без слёз смотреть на Веру, заново научившую её верить в дружбу.
В мыслях Таня всегда возвращалась на два десятка лет назад. В девятнадцать она родила дочь Лиду от первой и большой любви, одноклассника Сергея. Мама сначала до слёз ругала, потом поддерживала. Сергей скоро исчез предложил жить «без обузы», не портить себе судьбу. Первые два года Таня прожила в деревне у тетки, а потом мама все-таки привезла её с Лидкой обратно в Киев.
Вере и Лизе малышка Лидочка стала почти родной: девочки носили её из квартиры в квартиру вместе согревались, вместе выживали. Таня закончила заочно институт, пошла работать, а Лида подрастала среди любимых женщин.
Годы шли. Впервые после стольких испытаний Татьяна по-настоящему влюбилась в Александра, инженера из Львова, приехавшего с делегацией на столичную типографию. Он ухаживал красиво, звал во Львов, дарил духи и сувениры, мечтал увезти. Таня уже почти решилась, да только Лида осталась бы в Киеве на попечение бабушки и подруг.
Вечерами, после работы, Вера и Лиза уговаривали Таню не делать поспешных шагов: «Дочка не простит», отрезала Вера, потрясая ложкой. Таня сама тогда не понимала, какая пропасть возникнет с Лидой, если та останется одна. Но сердце гудело, любовь затмевала рассудок
В тот год, когда Таня решилась уехать, Лида, в ярости, разметала подаренные Сашей тарелочки, закрыла двери для матери и замолчала надолго. Таня вернулась спустя полгода, разбитая, без мужа, с пустыми глазами. Александр не захотел брать «чужую» дочь, родственники были против. Таня плюнула на всё и снова вернулась в малюсенькую, до боли родную, квартиру на Подоле.
Простит ли меня Лида? спрашивала Таня у Лизы.
Время покажет. Попереживает, полюбит, и всё поймёт, отвечала та.
Пока каждая из троицы переживала своё, росли их дети. И у Лизы, и у Веры родились сыновья Илья и Гриша. Но между ними всё равно оставалась абсолютная, выстраданная поддержка.
Вера долго терпела мужа-скупца Фёдора. Тот брал на себя заботы о доме, копил то на пылесос, то на шкаф, да всё никак не мог приобрести нужное. На холодильник «Донбасс» уговаривала она сама счастливей чем на свадьбе, но к вечеру железный агрегат исчезал как призрак: спорил, жалел денег… Вера жаловалась подругам и тайком плакала: «Вы-то обе красавицы, а я мышь серая, ну кто ещё посмотрит на меня?»
Всё изменилось, когда Вера впервые почувствовала настоящую влюблённость в доброго соседа-ветеринара. Пылкая, но скрытная, она не разрывала брака, а после смерти мужа, когда взрослый сын призвал к чести и долгу, отказала ухажёру в совместной жизни.
А годы летели: старели женщины, старился уютный дворик, из конюшен и усадебных флигелей выглядывали окна, где за занавесками маячили их лица лице давно прожитых историй, забот, обид и прощений.
Вечера, которые они проводили вместе, стали для каждой отдушиной. Любили чаепития с липовым чаем цвет в ароматных снопах собирали сами, крутили пироги на кухне, вспоминали молодость. Под окнами плотно стояли липы, когда цвели голова шла кругом, а вместе с дымком улетали тревоги.
У Татьяны судьба сложилась труднее всего. Сиделка, которую наняла Лида, мало заботилась то кипятком обольёт, то оставит без присмотра. На исходе терпения и рассудка спасла её Вера: мыла, ухаживала без стеснения, как сестра, от денег отказалась.
То-то радости было, когда все три подруги собирались вместе в небольшой гостиной: кто в вязаной шали, кто в старой шерстяной кофте, наперебой рассказывали истории как в 47-м спасали друг друга во время голода, как бежали в бомбоубежище, как влюблялись, ошибались, рыдали над синими письмами с фронта.
Потом у Тани родилась внучка у Лиды появилась своя дочь, и уж теперь Татьяна была по-настоящему счастлива. Она тихо плакала, не веря, что её давно простили, что ей снова дали шанс любить.
Вот и сегодня, когда поздним сентябрьским вечером во дворике затих шквал дождя, Лида пришла в гости, принесла маме пышные георгины. Обняла крепко, положив голову на плечо.
С Днём рождения, мамочка!
На Елизавете, Вере и Татьяне кружевные перчатки, дань тем надеждам, которые когда-то светились в их сердцах. За столом опять дымится самовар, старый киевский, на огонёк зашла жизнь внуки, дети. И если бы сейчас вы заглянули в освещённое окно бывшей конюшни на Подоле, увидели бы вы этих трёх бабушек трёх нитей, сплетённых жизнью, которые не прервались в напастях и одиночестве; они смеются, обнимают внуков и тихо благодарят жизнь за каждый новый день.
