Три нити. Три судьбы
Что она там сказала, не услышала, что? Анна Васильевна чуть наклонилась вперёд к своей соседке, Зинаиде Петровне, чтобы не пропустить ни слова.
Зинаида взялась растолковывать: только что мимо прошли мама с девочкой лет семи, обсуждали какого-то баламута в школе.
У них там какой-то шкодник завёлся, а она его отчитывает да ещё так вслух, что весь двор слышал!
Зинаида разговаривала с выражением за квартал было слышно. Анна внимательно слушала, потом оглянулась, поймала взглядом ту девочку и кивнула ей вслед.
Хорошенькая, опрятная такая. Слишком уж мудрёная, вот только! вынесла она приговор, чуть улыбнувшись.
Почему? удивилась Зинаида, обхватила подругу за локоть, тащила её к пешеходному переходу: давно уже зелёный горел, а машины терпеливо ждали, пока эти две «феи на пенсии» перейдут дорогу.
Шо? Я не слышу, Аннушка, что? Зинаида озиралась, прижимала сумочку, спешила мелкой рысью к тротуару, будто в метро опаздывает.
Я спрашиваю, чего мудрёная-то? ещё громче повторила Анна.
Ааа Просто.
Анна Васильевна не любила разъяснять свои умозаключения: то ли лень, то ли считает и так всё ясно.
Взяла девочка на себя миссию перевоспитать балбеса? Думает, это поможет? Ой-ой, ребята, так дело не пойдёт Анна только головой крутила, будто музыку в наушниках слушала, а Зинаида тяжело вздыхала. Иногда подруга казалась ей сплошной загадкой. Но без Аннушки этот изменившийся, яркий, странный мир казался бы совсем непригодным для жизни.
Жили Анна Васильевна и Зинаида Петровна по-соседски. Их квартиры были особенные: выход прямо на улицу, ни тебе лестниц, ни лифтов. Проживали они в одном из петербургских двориков, где когда-то были конюшни старинной усадьбы графа, а потом пристройки к художественной школе. Судьба трепала стены, писала новую историю, а теперь тот полукруглый домик переделали под квартиры. Многие соседи разъехались кто в новостройки, кто к детям, а они да ещё их подруга-гвардейка Людмила Сергеевна держались за эти стены и резали на клочки письма с предложениями обменять жильё, выкупить жильё, добавить гривен или даже помочь переехать.
Бытовые фирмы, лавки, бизнесмены всем казалась эта часть Одессы особо лакомой: исторический центр, тишина, липы во дворе, всё рядом, рядом собор, до оперного театра рукой подать. Да и пусть главный корпус теперь художественная гимназия, зато пристроечки домики на зависть ещё не числились за очередными «надежными инвесторами».
Но старушки, хрупкие и неуклюжие, свою крепость держали упорно до конца. Тут вся их жизнь прошла, здесь и решили финал встречать.
Пошли к Людмиле торт нести, поздравлять надо, напористо сообщила Зинаида. В руках коробочка из кондитерской.
ЧТО-ТЫ-ГОВОРИШЬ? Повернись-ка ко мне, я по губам прочту! теребила рукав подруги Анна Васильевна. Ей неловко, страшно: вдруг Зина уже не выдержит и вспылит, совсем хлопнет дверью… Старость, глухота кому приятно?
Но нет, Зинаида только наклонилась, обстоятельно и внятно проговорила:
Людмила звала, не забыла?
А, ну да… Помню! кивнула Анна.
У Людмилы Сергеевны, неходячей уже дамы, праздник: дочка Валя родилась в этот день взрослая уж давно, приезжает куда реже, чем хотелось бы. Сказали на выходные отметим, потом отложили. Но Людмила не роптала.
Я сама виновата, сказала она, когда гости расселись за скромным столом. Никто плохого про Валечку не смей говорить! исподлобья угрожающе погрозила пальцем. Можно подумать, кто осмелится.
Зинаида Петровна тихонечко гладила её по руке дрожит тонкая кисть. Как вчера помнит: маленькая Люда, компания её подруг, дружно на коленях в палисаднике после войны огород сажали. Семена появились только чудом: их сосед-садовник дядя Коля, вечно насупленный агроном, разругавшись с половиной коммуналки, но «конюшенских» девчонок жалел всё баловками называл, но делился и опытом, и семенами.
Лук взошёл, капуста уродилась гордость! А петрушка ну никак Дядя Коля ругался, потом подпёр нос и сам сухари вынес, ругаться устал.
Война кончится, ваши папки вернутся сад отгрохаем, за весь район зашибись будет!
Но сам не дотянул унесли его быстро, а папы так и не вернулись… Дальше сад сажали сами, без мужчин.
Теперь вот Людмила в кресле, покрыта тёплым пледом. Зина по руке гладит, Анна салат режет. Стоит рюмочка у Людмилы слабость к рябиновочке, шутит, что в жилках теперь вместо крови протекает.
Ходить Людмила перестала глупо-преглупо зимой упала, поскользнулась, вроде ничего да утром не встала. Телефон далеко, сил дотянуться нет, лежала и думала: старость это когда даже орать лень.
Первой заволновалась Зина. Людмила утром ни плёнку не включила, ни радио не завела да у неё же внутренний генератор! Позвали слесаря, тот сломал наспех дверь. Зашли а Людмила лежит, вся бледная. Соседки вымыли, постель поменяли, как в бане все вместе были ничего не ново.
Пошла Людмила в больницу там лишь руками развели: старость, мол, «природа решила». Отлежалась, возвратилась, сиделку наняла, та оказалась хамкой, чуть не обварила беднягу кипятком: ойкнула, с плачем сбежала. Пришлось снова звать Зину: всё-таки своя рука владыка.
Ладно, сколько должна? Давай хоть посчитаю, ты вещи какие ни попадя просто так буркнула Людмила.
Ты эти гривны свои на разум потрать! шикнула Зина. Говорю же: всё наше общее что нечего делить!
Ведь с баней, с консультацией, с очередями всё уже проходили. Знали друг у друга все веснушки. Да и война научила: спасение дело коллективное.
Вот Зина Людмиле помощь, потом выгуливать Анну. Та сама по улице шагнуть не рискует: слух никакой, машин лезет мама не горюй! Так идут под ручку по Приморскому, свернут на Ришельевскую, дойдут до набережной: неравный путь, зато душевно.
Любили липовым чаем вечерами побаловать себя: уж так в Одессе принято! Собирались у Анны фарфоровые чашки, угощения, разговоры… Вспоминали, как Липы молодостью дышали, как мальчишки по ним шарились за вишней Липы так пахли голова кружилась, как после портвейна.
Каждая с биографией: Людмила роман с парижанином закрутила, только что вышло? Он попросил отказаться от дочери: ну да, обычное дело, мадам! сказали французы, дескать, валенки оставьте в Париже… Людочка плюнула, развернулась и домой.
Простит ли она меня? щемяще спрашивала подруг. Я ведь, может, дура, слабая
Зина только плечами пожимала: вырастет Валя, сама всё поймёт. Хотя, честно говоря, сама злилась ну куда мать-то бросать? А ведь и у неё, у Зины, был такой огрызок чувства: муж хитрец, всё в долгий ящик. Ни шкафа толком, ни холодильника… Сын растёт, а ты на компромисс идёшь ради семьи.
А у Анны муж хороший попался: веселый, не красавец, но надёжный. Рано, правда, ушел: чуть за пятьдесят перевалило и всё, нет родного сердца в доме
Годы катились соседки держались вместе, держали и свой дом-скворечник, и радость, и слёзы. Всё внесли: и холодные полы, и слух плохой, и потёртую сумочку, и единственный электрический самовар гордость дома. Юность своих детей тоже здесь встречали, и юность внуков.
А над столом всё кружевные перчатки да история, где любовь, боль и прощение как нитки, переплетаются одна в другую.
Потряхивая чашечками, Зинаида рассекала торт:
Напрасно ты себя винить любишь, Людмила! Валя мама, жена, у неё всё есть. Да, Пьер твой был жулик, но тебя Валя любит.
Кому сейчас легко Ира поддержала их по-своему без нюансов молодость не узнаешь.
Снаружи дождь шепчет, капает по жухлым липовым листьям. Скоро первые заморозки а в доме тепло: от чая, от самовара, от разговоров
Кто-то по дорожке защёлкал каблучками Валя, цветы маме принесла. За букетом и саму не видно. Входит, плачет вот оно, прощение, вот оно счастье: и мама здесь, и у самой уже дочка, маленькая рыжая кнопочка
Если вы вечерком заглянете в окошко старой петербургской конюшни теперь уютной одесской квартиры, увидите трёх бабуль, наполненных светом. Они смеются, дружат, любят, помнят Ждут своих детей, внуков, вся эта жизнь пока они вместе, всё настоящее.
И это важнее любого капитала.
