Жила у нас в соседнем селе Коростышев, прямо на берегу Тетерева, девушка одна Варвара. Тихая, неприметная, как серая тень. Бывают такие люди вроде рядом, а как будто их и нет: глаза долу, волосы в редкой косе русые с пеплом, на плечах стоптанный платок. Работала Варя на почте: письма сортировала, пенсии по домам носила.
Никто её не замечал. Наши парни лихие, праздные, им подавай пышную красоту, веселый нрав, слово острое. А Варя проходила стороной никому ненужная, всегда в своих мыслях.
Но вот весной того года приехал в наш колхоз новый механик Николай Бондаренко. Высокий, плечистый, черноволосый прямо казак. Глаза весёлые, смеются всегда. И на баяне играл, как бог. Только появится вечером возле клуба гармошкой заведёт, так у девчат дух захватывает. И у Варвары сердце ёкнуло: видно было, совсем разум помутился.
Что ей, незаметной, до такого красавца? Вокруг Николая – лучшие девчата крутились, а Варя стояла в углу, сжимала в руке письмо и тихо вздыхала. Грусть её мне словно иголкой в сердце впивалась.
А тут началось нечто непонятное: стали к Варваре письма одно за другим приходить, из Киева. Конверты дорогие, бумага плотная, на адресе мужская рука, размашистая, твёрдая. Варя первая их видела, ведь сама ж на почте. Только много в селе не скроешь: старшая по отделению, тётка Полина, языкостая баба, мигом распустила слух:
У нашей тихушки любовь! Городской ей шлёт, часто! Глядишь, замуж позовёт!
Сразу Варя словно расцвела: на щеках румянец, в глазах блеск, спину выпрямила, косу алой ленточкой перевязала. Идёт по улице – будто орден в руках несёт. Николай сразу стал поглядывать в её сторону: мужики ж такие если женщину кто-то ценит, и им интересно.
А Варя всё глубже в ту бездну уходила. Садилась на крыльцо почтовое, читала письма улыбка по лицу гуляет, кругом шепчутся: «Повезло дурнушке!»
Кончилось всё страшно, как гром среди ясного неба. Был праздник: возле клуба людно гармошка играет, молодежь пляшет. Варя пришла нарядная, новую ситцевую сукню надела, сумка через плечо болтается.
Подскочили к ней братья Свечниковы местные угрюмые парни, выпившие уже немало. Ради смеха дёрнули за ремешок сумки он моментально лопнул, и всё девичье добро вывалилось на землю: зеркальце, гребень, и пачка тех самых писем, перевязанных голубой тесьмой.
Старший, Лёша, схватил письма, крутит над головой:
Ну-ка, село! Сейчас узнаем, что её киевский ухажёр пишет!
Варя бросилась к нему белая как полотно:
Не тронь! Верни!
Где там. Лёша ловок, выдернул конверт, лист развернул, на всю площадь громко читает:
«Милая Варенька! Твои глаза, как утренние небеса…»
Вся толпа стихла. Слухают. Красиво написано. А тут Лёша замолк, стал второй лист доставать скомканный, местами перечёркнутый. Пошёл к фонарю, вглядывается, усмехается:
Слушайте! Все тут перечёркнуто! Сначала «Дорогая Варвара», потом жирно так зачёркнуто: «Любимая моя». И снова зачёркнуто! Это же черновик! Она сама себе писала! Исправляла!
Грохнул смех, гогот по всей площади:
Сама себе писем шлёт!
Во выдумщица! Жениха нарисовала!
Варя стояла, уткнув лицо в ладони. Плечи ходят ходуном, вся дрожит. Такой позор хоть сквозь землю провалиться. Я тогда совсем молодая была стою, не знаю, как помочь.
Музыка вдруг стихла.
Николай, сидевший на ступенях с баяном, молча поднялся. Лицо его мрачное, каменное. Подошёл к Лёше, без слов забрал у него письма, тот сразу растерялся, уполз хмылка с лица.
Николай бережно собрал с земли конверты, смахнул пыль, подошёл к Варваре. Она не отнимает рук от лица, вся скукожилась.
Он тихо, но так, чтобы все слышали, говорит:
Что смеётесь, бараны? Людей не видели, что ли?
А ей, уже тише:
Идём, Варя. Провожу. Уже темно.
Пошли они. Сквозь молчание, в котором звенело стыдно и больно, сквозь расступившуюся толпу. Николай нес её потерянную сумку с письмами одной рукой, другой осторожно придерживал Варю под локоть.
С этого вечера у них всё и началось. Не сразу, долго Варя в глаза никому глядеть не решалась. Николай не отступал домой встречал, тёплым словом согревал. Через полгода свадьбу отметили.
Жили они душа в душу. Николай души не чаял в жене, из рук не выпускал. Варвара словно расцвела, хозяйкой стала знатной, троих сыновей родила. С той поры никто в селе ни словом не вспомнил про давнюю беду. Достаточно было взгляда Николая и язык прилипал у любого злословца.
Годы ушли. Николая не стало три года назад сердце подвело. Варвара Петровна с тех пор совсем осунулась, забилась. Я к ней часто захожу: давление померить, чаю попить, хоть поговорить.
Однажды сижу у неё в хате: осень, дождь барабанит по крыше, в печи потрескивает дрова. Варя перебирает старые вещи в комоде, достаёт вырезанную Колей деревянную шкатулку. Открывает а там те самые письма, в пожелтевших конвертах.
Знаешь, Марьяна, говорит она, голос дрожит, я думала, он их выбросил или сжёг ещё тогда после позора. Совсем не спрашивала, стыдно было… Всю жизнь стыдно за ту ложь.
Берёт верхний конверт, а под ним листок клетчатый свежий, нестарый, видно совсем недавно написан, наверное, за месяц до смерти Коли.
Варя надевает очки, читает слёзы текут по морщинам… Протягивает мне: «Прочти, руки не слушаются».
Я беру. Разгибаю страничку, разбираю неуверенный почерк:
«Варюшка моя. Нашёл вот твою шкатулку Ты прости меня, что молчал долгие годы. Видел ведь, как ты этой истории стыдишься не хотел тревожить, ранить. А теперь думаю зря. Надо было тогда сказать: не держи на душе этот камень. Я понял, что это ты сама себе писала. По квитанциям почерк узнал. Знаешь, почему не смеялся тогда? Потому что сердце разорвалось: как же одиноко тебе было, если сама себе ласковые слова писала. И как жестоки мы, мужики, что душу твою не разглядели. Спасибо тебе и этим письмам, Варя. Без них я бы прошёл мимо своего счастья. Для меня ты всегда была красивее всех. Твой Коля».
Мы с ней тогда вдвоём рыдали Пахло валидолом, сушёными яблоками и такой тихой, невыносимой любовью, какой сейчас редко встретишь
Вот как бывает. Она врала от тоски, чтобы её заметили. А он увидел сквозь ложь боль и согрел. Всю жизнь согревал.
Смотрю теперь на ту шкатулку и думаю не судите строго тех, кто глупости совершает. Не знаешь ведь, какая жажда любви на такое толкает.
