Екатерина уже который час сидела на скамейке, ожидая приема у бабы Агафии, странной знахарки на самом краю Полтавы. Серый город казался размытым, как будто его рисовал ребенок сквозь запотевшее стекло. Вот-вот снег под ногами начнет петь, а стены дома растворятся в тумане. Из-под фрагментов асфальта вылезают березки, ветер несет запахы дымящихся печей смешанных с чем-то медовым и старым.
Сколько раз Катя пыталась понять, почему не может стать матерью врачи в Харькове лишь разводили руками, перечисления анализов превращались в заунывный куплет без смысла. «Даже не знаю Все в порядке, а вот не получается.» И только ночами, когда комнату освещает фонарь, Катя вспоминала взгляд той гинекологши: усталый, сочувственный словно дождь, который не может потечь рекой. «Попробуйте в церковь сходить», сказала она почти шепотом, будто всматриваясь в чужую судьбу.
***
Пять лет брака с Дмитрием. На полках фарфоровый сервиз, в зале старинный граммофон из Москвы, в холодильнике всегда стоит бутылка молдавского вина. Любовь, деньги, просторная квартира над Днепром, зеленый сквер за окном всё, кроме того, что должно сделать этот мир по-настоящему светлым: детского смеха.
Катя нередко думала о проклятии; после разговора с врачом эти мысли проросли в реальности, как трава сквозь бетон. Подруга Марьяна сложила в её карман листок с адресом: «Езжай к бабе Агафии. Там, говорят, границы между миром яви и сна стираются. Решится не думай, чудо тут не водится, но исцеление возможно.»
Наконец, скрипнула дверь, и Катя шагнула в избушку. Весь дом, будто вышитый в детском сне: иконы, пахнет мёдом, сидит на лавке крошечная старушка в белом платке и сарафане с рябинками, словно с картинки из советской книжки.
Здравствуй, доченька, садись ко мне подле лампады, голос у бабы Агафии был прозрачный, как весенний лед.
У меня Катя не смогла досказать, уронив слезы на колени.
Знаю, милая Помогу, чем посилу, улыбнулась старушка, начав кругами водить свечой вокруг Кати, нашептывая древние слова. Голоса в доме вдруг стали звучать иначе: то ли из-под пола, то ли из-за иконы. Руки у старушки легкие, как дым, но жесткие, как березовое поленце.
Не родишь, спокойно сказала баба Агафия, глядя сквозь Катю в даль. Тебя держит тень, что тянется с детства. Проклятие на тебе лежит.
Но кто мог меня проклясть? Я никого не обижала
Не ты. Мать твоя согрешила тяжко, платишь ты, сказала баба и запрокинула голову, будто слушая музыку ветра.
Но мать уже давно в земле. За что мне её тяжбы? удивилась Катя.
За мир так положено. Закон круговорота и памяти. Моли, дочка, за себя и за врагов. Но сама я тебе помочь не могу тут сила другая.
Катя только кивнула, оставила на столе сто гривен чтобы не было пустого хода и вышла в ослепительный, бельмесный свет улицы, похожей на реку между времен.
* * *
Вечером Катя поехала к тетке Варваре за город, в сонную слободу под Винницей, где кошки спят прямо на заборах, а воздух пахнет прошлым.
Катюша, чаю налить? Я бы и баню затопила сверхурочно, радостно встретила Варвара, вытаскивая Катю из хмурых дум.
Нет времени, тётя. Всё мне скажи. Почему я мучаюсь так? Чем мать моя провинилась? строжилась Катя, чувствуя, как разговор набирает силу.
Тетка тяжело вздохнула, присела на скамеечку. Под лампой наскоро нарисовалась история, будто написанная сном или полузабытой сказкой…
Мама Кати, Зинаида, слыла первой красавицей в селе, и влюбился в неё Василий чужой муж. Зина быстро увела его, не глядя, что у него жена Мария с младенцем на руках. Мария пришла однажды, по колено в снегу, умолять вернуть мужа Зина лишь засмеялась, а Мария выкрикнула на прощание: «Пусть никогда ни у тебя, ни у твоего рода не будет счастья материнского!» И в тот день небо стало чернее.
После Зина вышла за Василия, потом Катя родилась, но счастье быстро растащили по ветру: Василий скоро умер, за ним и Зина. Мария, говорят, сошла с ума: стала бродить по огородам, хвататься за прохожих. Её забрали в психлечебницу в Жмеринке, а сына, Леонида, определили в детдом.
Леонид мой брат? тихо спросила Катя, чтобы не разбудить тёплый полумрак.
Да. Вот только жизнь у него не сложилась. После интерната вернулся пил, ломал всё вокруг. Одной зимой ушёл в лес и пропал, его нашли замерзшим ноги спасти не смогли.
Катя стиснула пальцы: всё, что было в мире, вдруг схлынуло, осталась только вязкая, удушливая тень в груди.
Покажи мне Леонида. Я хочу попросить у него прощения пусть он не виноват, но мы связаны одной болью.
Он пьет и не помнит себя, не поверит попыталась возразить Варвара. Отмела рукой, но уступила.
Под ногами хрустел снег, забор у дома брата развалился, словно его растоптали великаны во сне. Внутри копоть, клочья дыма, лампа, как луна на дне бутылки. На столе свернулась в клубок белая кошка, белее всех потерь.
Кот у вас тут, шепнула Катя, не зная, куда деть голос.
«Снегирь» здесь главный. Дело твое быстро, прохрипел с коляски Леонид. Глаза у него блестели, как ножи.
Я я сестра твоя сказала Катя, слова вываливались, как сонные двери меж комната́ми.
Сестра протянул он, усмехнувшись. Денег? Или прости пришла?
Катя молча положила пять сотен гривен на стол.
Спасибо, буркнул Леонид, подмигнув кошке. Все, можешь быть свободна, ты прощена.
Катя вышла обратно к ночи, где снег хрустел совсем иным, почти человеческим голосом. Варвара шла следом, молча, будто сон завершился, но осталась дрожь.
Дома Катя не нашла покоя. День сменялся ночью, мысли о брате кружились, как чайки над замерзшей Волгой. Только в храме, среди свечей, когда другие уже ушли, Катя пронесла свою боль сквозь серебряные иконы.
Тяжело тебе, дочь, окликнул ее батюшка, выйдя из тени.
Катя положила сердце на исповедь всё рассказала: проклятия, боль, одиночество.
На грехах родителей дети не горят. Но за всё благодарить надо, и о врагах молись, сказал тихо батюшка. С братом поступай, как велит тебе сердце, не бойся чужого мнения.
Наутро снова дорога Катя приехала к Леониду. В этот раз её рука не дрожала.
Собирайся. Поедешь со мной хватит пить и дохнуть тут. У меня дом, сад, сирень весной заполоняет окна. Ты мой брат, и я не могу бросить тебя, как мамы нас бросили судьбе.
А кот? с подозрением спросил Леонид, кивнув на Снегиря.
Кота обязательно! рассмеялась Катя, вдруг почувствовав крылья за спиной.
* * *
Три месяца промчались, как поезд по степи. Леонид освоился: занялся компьютерами, начал учиться программированию. Катина забота, дом с Димой всё это как будто лоскутное одеяло, сшитое из добрых снов.
Завтра привезут протезы из Германии, встанешь на ноги, похлопал по плечу Дима.
Спасибо Вот не думал, что вновь буду ходить, прошептал Леонид, улыбаясь.
Полгода спустя у окна роддома Дима и Леня, держат ладони на ледяном подоконнике, а Катя машет им двумя маленьким свертками. Вокруг звенит звонок, синицы за окном чирикают: так вечер и ночь, беда и радость, замыкаются в одном сне, где узел боли развязывают руки любви.
Ну что, Леня, будешь нянчить двойню? шепчет Дима.
Кто, если не я, дядя? улыбается Леонид, а Снегирь прыгает на подоконник и смотрит, как рождается новая весна.
