Небо над Харьковом было серым, как старое железо, тёмным и холодным. Даже рассвет не мог пробиться сквозь эту свинцовую толщу лишь капельку светлее стал этот нескончаемый мрак.
Я, Алексей Морозов, стоял на коленях на ледяной кафельной плитке в директорском санузле крупнейшего бизнес-центра города. Костяшки пальцев саднили от ядовитого запаха хлорки, руки опухли от долгого оттирания въевшейся грязи.
Тихий ритм влажной тряпки был единственным звуком в этом бетонном скелете на Площади Свободы. Вдруг в кармане завибрировал мой старый телефон с паутиной трещин связь с реальностью, которая всё сильнее тянула меня в бездну.
Было только пять утра. Экран телефона слепил ладонь, уже окоченевшую от холода, будто обжигал её. Частный круглосуточный детский садик на улице Ярослава Мудрого. «У девочки температура, Алексей», сказала воспитательница в трубке, голос резкий, уставший, без всякой заботы. «Под сорок, уже третий час рвота. Мы же не больница, а муниципальный детсад. У вас двадцать минут: если не заберёте вызову социальную службу, и тогда ребёнок поедет в больницу для психических».
Связь оборвалась. Тишина после этого словно придавила меня бетонной плитой. Сердце сжалось. Василиса. Моя годовалая дочка, это всё, что у меня было.
Я не отмечался на выходе, не взял куртку из раздевалки просто выскочил из здания.
Январский воздух сразу ударил по лицу ледяными иголками, выдирая дыхание. Я бежал три квартала, дёргал ногами в дешёвых кроссовках, скользя по гололёду вдоль Сумской.
Перед входом в садик уже едва дышал, лёд словно застелил всё внутри осколками. На меня даже не взглянула сотрудница за стойкой лишь молча протянула в руки горячий клок шерстяного одеяла. Василиса совсем вымоталась, дышала тяжело и часто, ротиком хлопала, как рыбка будто кусочек угля, вынутый из печи.
Я её домой заберу, у меня лекарства там, попытался солгать я, голос дрожал так, что едва язык не прикусил.
Домом был угол десятиметровой комнаты в старой коммуналке на Павловом Поле. Внутри было куда холоднее, чем на улице: сквозняк свистел сквозь щели, заклеенные скотчем, а батарея не работала уже третью неделю.
Я устроил Василису на грязном матрасе, сам дёрнул ящик из-под игрушек, который когда-то был собранной аптечкой. Пусто. Детский Панадол давно закончился осталась только пустая бутылка, такая же, как мои надежды.
Дёрнул пипетку внутри лишь пузырь воздуха, ни капли лекарства.
Снова завибрировал телефон. Это был Иван Дмитриевич, наш старший по смене.
Морозов, ты где пропал? Ночной директор требует отчёт по двенадцатому этажу!
У меня дочка она совсем плоха, Иван Дмитриевич, у неё под сорок температура. Я не могу её тут одну оставить Ну хоть сегодня Простите
В тот момент я впервые по-настоящему осознал, что в этой жизни приходится держаться за своих близких, даже если весь мир вокруг ледяной и чужой. Нельзя воспринимать любовь и заботу как должное, ведь только они дают силы выходить в холодное утро и не падать, когда всё рушится вокруг.
