Едва исполнилось мне восемнадцать, как я внезапно вышла замуж. Слово “вскочила” было бы самым точным для описания моего поступка неожиданного не только для окружающих, но и для меня самой. Но ничего уже не вернёшь. Начиналась новая, совершенно мне незнакомая жизнь, в которой, среди прочего, мне предстояло познакомиться с родителями моего молодого мужа, который, кажется, был не менее смущён, чем я. Мы оба словно выпали из родительского гнезда, не успев по-настоящему научиться летать.
Однажды утром моя тётя Анна, как обычно, кормила меня завтраком: что-нибудь вкусненькое добавит, уговорами потчует. И тут заходит к нам бабушка-соседка. Посмотрела она на этот завтрак и вздохнула тяжело:
Уж больно тебя, девонька, балуют. Обид не ведала. Погодишь, вот почувствуешь свекровь-то тебе жизни покажет.
Ну полно тебе, не стращи девчонку, осадила её моя тётя Анна.
В самом деле, обид я не знала. Наша необычная семья состояла из бабушки и трёх её дочерей моей мамы младшей, Татьяны, и старшей Анны, к которой я особенно привязана. Отцы мои и брата Пети не вернулись с войны, все женщины в семье остались вдовами. Мы жили дружно, детей любили и баловали иногда даже сверх меры. Меня, как младшую, особенно холили. Старушка-соседка была права: обид я и правда не знала. Но вот слово «свекровь» прозвучало для меня остро и неприятно, сразу показалось колючим, чужим, будто предвестие чего-то недоброго.
Оказалась же свекровь на удивление приветливой, высокой, крепкой женщиной. Она встретила меня словами: «Проходи, дочурка», и улыбнулась ласково. Никакого зла, наоборот: суетилась, угощала, пригласила во двор показала свой огород с ровными, ухоженными грядками, где уже зеленела рассада, и похвалилась маленьким поросёнком, который радостно встречал свою хозяйку.
Мишка, Мишка, подожди, сейчас накормлю, умница мой, приговаривала она поросёнку. На душе у меня стало тепло и спокойно, будто похвалили меня саму. Всё было знакомо и понятно мне с детства у нас поросят тоже звали Мишками, разговаривали с ними ласково, всё это внушало мне доверие, и тревоги постепенно уходили.
Мужчины наши по утрам уходили на стройку, а мы с свекровью оставались хозяйничать. Но только я не могла к ней никак обращаться: то самое слово застряло в горле, а звать по имени было не по-человечески неловко. Однажды она похвалила моё имя и я отвела разговор на Таисию Афинскую рассказывала, что от неё у меня имя. Свекровь засмеялась:
А и меня Таисией зовут, только с отчеством Егоровна. Вот и зови меня по имени-отчеству, как дома.
Так она сразу решила для меня трудную задачу. С этого дня я звала её Таисия Егоровна, и жизнь пошла своим чередом: утром просыпаюсь завтрак готов, полы вымыты до блеска, огород ухожен, Мишка накормлен. Сядем с ней летом на крылечко и она, посмеиваясь, рассказывает, как в войну пришлось одной с тремя мальчишками выживать, как работала на лесозаготовках, а дети раз потеряли хлебные карточки добрый начальник, упокой, Господи, его душу, поставил её уборщицей в магазин и велел крошки с хлебных лотков забирать для детей хоть чуточку поддержал. Особенно жалел младшего моего мужа, он слабый был с детства.
Я ярко воображала все эти рассказы, словно расширялся мой мир, наполнялся новыми ощущениями, пониманием боли и силы этих людей. Всё было хорошо и тихо до одного случая.
В один из дней Таисия Егоровна подошла ко мне с утра:
Дочка, мы с соседками хотим в лес по ягоды сходить, а ты не могла бы Мишку покормить? Я тебе всё в ведёрке поставила, не забудь.
Конечно, покормлю, не беспокойтесь, уверенно ответила я.
Очень скоро Мишка дал о себе знать: поднял визг, требуя завтрак. Я взяла ведро и направилась к хлеву, где он уже был вполне солидного размера. Казалось ничего сложного: открыть дверцу, засыпать корм в корыто. Но только я приоткрыла дверь, как Мишка с неимоверной силой распахнул её, вырвал ведро и выскочил на огород. Разгулялся он носится по грядкам, кувыркается, хрюкает от счастья. А у меня сердце сжалось от ужаса: старания хозяйки разлетаются под копытами. Я кинулась за ним, цепляясь за его жирную тушку но Мишка не дался, ловко вывернулся. Тогда я решила сменить тактику: побежала за хлебом, пробовала заманивать. Он подходил, хватал хлеб, понемногу подбирался к хлеву, но возле двери снова вырывался, шустро убегал, видимо, почувствовал вкус вольницы.
Я плакала от отчаянья, следуя за ним, видя, как огород рушится. Всё, конец доброму знакомству теперь точно Таисия Егоровна за такое простить не сможет! Когда сил не осталось, я интуитивно вспомнила, как дома ласкали животных. Мишка уже устал и больше не убегал: я повалила его боком, стала чесать ему живот. Порося доволен, жмурится, а я уже вся извалялась в грязи и слезах, без сил.
Вдруг стук калитка распахнулась, и на грядки влетела Таисия Егоровна:
Ах ты, баловник, девчонку замучил! закричала она, схватила Мишку за зад и затащила обратно в хлев, а меня подняла с земли, увела к колодцу:
Погоди, доча, сейчас я тебя отмою.
Она поливала меня водой, принесённой на коромысле из далёкой колонки. Вместе с грязью и слезами, казалось, уходило это страшное слово свекровь. Я невольно воскликнула «Мамочка!» Она засмеялась, обняла меня и привела в дом кормить ягодой.
Об огороде разговор был короткий:
Да какая уж беда, всё отрастёт, главное ты, дурочка, не волнуйся. Мишка побегал радость и ему, травка отрастёт, помидорки выправятся. Присядь, отдохни, сейчас я обед сготовлю.
И вот я, по-настоящему уставшая и растроганная, впервые по-другому посмотрела на Таисию Егоровну. Как только в одной женщине может ужиться такая доброта, терпение и простота? Я поняла, почему её сыновья такие надёжные, честные и добрые, и почему, когда матери таких сыновей отдают в невестки чужим девчонкам, некоторые зовут их чужим, колючим словом. А ведь порой стоит лишь взглянуть добрее и колючие слова исчезают, а на их месте появляется по-настоящему родная, понимающая душа.
