Каменная женщина
Сегодня привезли меня в больницу скорой помощью подобрали на улице, прямо из грязной, холодной каши весеннего Киева. Упала так неудачно встать не смогла, ноги будто ватные. Мужики аккуратно затолкали меня, размякшую, в машину, довезли до Приемного отделения.
Сижу я в приемном, большая и грузная, в черном брючном костюме, на каблуках хоть и неудобно, зато солидно, лицо под слоем тонального крема, который, пожалуй, переборщила, глаза усталые, губы крупные, в ушах старинные серьги с бирюзой. На коленях кожаная сумка, все документы внутри, без нее никуда; убирать ее куда-то не хочется, жалко.
Я до последнего отказывалась на каталке ехать что я, беспомощная, что ли? Оказывается, силы далеко не те, что были еще лет пять назад… Водителю скорой высказала, что от него куревом тянет кобыла, фельдшеру добавила шустрый бывал бы полезней, а мальчишке-практиканту и вовсе: “Только попробуй тронуть сами не довезем!” Что он там пробурчал не дослышала, но главное, мое слово последнее.
Катит кресло все вокруг суетятся. Я, каменная, в кресле, сижу. Вглядываюсь волком в приёмное будто проверяю. Все вокруг как в муравейнике. Регистраторша хмуро смотрит на меня поверх шубы до пят, выдергивает бумаги у фельдшера, говорит: дальше, мол, ваши проблемы, ее оформляйте сами, а ребят отпускает.
Голова трещит после падения, руки слабеют, сумка все норовит выскользнуть. Хочется воды никто не слышит. Народ, как всегда, каждая в своей беде, никто тебя будто бы не замечает. Меня будто больше нет, тень…
Где Баринова? кто-то из сестер спрашивает. Не столько раздраженно, сколько по-украински сдержанно, строго.
Я здесь! дважды повторила, чтобы меня услышали и увидели.
Вам баночка на анализ, туалет там, после на кровь! Снимайте шапку! Здесь не Чукотка!
И правда, забыла, что на мне меховая шапка сама как из фильма “Ирония судьбы”. Оттого и капает по лбу пот, крышу печет.
Сняла шапку, сунула в сумку она и так трещит от бумаг и папок. Дела, переговоры, расчеты знаю, если не выпишут быстро, бежать надо будет. Какой тут отдых: я, Баринова Галина Фёдоровна, директор своей компании стеклопакеты, установки, бюджеты… Кто за меня управит?!
Баночка для анализов лежит на коленях. Сижу, вспоминаю детство: всегда была крупной, матерью звали “наша богатырша”, в магазине качали головами на мой размер ноги… Генетика отца: был он сильным, могучим, пока не сгорел от рака, когда мне было восемь.
С ранних лет себя стеснялась: в садике обособленно, в школе тем более. В спорте себя нашла случайно, мама с тренером связалась… Метала я диск, толкала ядро и была в этом счастлива, хоть и получала травмы. Потом, много лет спустя, стала той самой жениной, за которой только оглядываются.
Работала в жэке, командовала ремонтами, потом времена перемен, кооперативы, фирмы. И я со своими на стройке. Меня примут за мужика, а потом хохочут вместе и за спину не дадут. Всегда держалась быстро, жестко, прямолинейно, без сантиментов.
“Каменная баба” так меня звали за глаза. Потом открыла компанию “Окна в мир”: поставки, переговоры, разборы Подчинённые никогда не получали от меня лишней теплоты, но были за мной стеной. Больницы, подарки, клиники, советы как заведенный дирижер, всех опекала, но внутренний свой холод не уничтожила никак.
Про секретаршину беременность знала до её теста, про скандал в семье еще до ссоры. Всё сама старалась решать, защищать, направлять.
Дружб я не заводила чтобы никто не сказал потом “наша каланча”. Я сама и точка.
Если уволить искала новые варианты, чтобы человека не бросить; стану таранить вперед никто не встанет на пути, иначе раздавлю: я паровоз. Идеи ради сына Серёжи. Кто остаться не мог, уходил. Другие держались. Кризис, безработица, а у меня панцирь из своих.
Я теперь только надеюсь на этот крепкий костяк: пока я в больнице, надеюсь, не прозевают крупные сделки…
… Я не пойду! откинула анализ-банку. У меня криз, мне лежать надо, что не ясно?
Не ерепенься, мадам! с лавки бомж в грязной повязке, трясет банку. За тебя могу, если шапку дашь! Люблю женщин покрупнее!
На себя посмотри! огрызнулась и отодвинулась креслом к стене след на штукатурке. Немедленно получила замечание от хмурой администратора: Только отремонтировали стены!
Женщина, что вы делаете? Это чья?
Я ничья. Своя. Такси хочу вызвать, где адрес? встать пытаюсь, телефон достать.
Да куда вы? Сейчас доктор подойдет. Ляжете, придёте в чувство тихо, спокойно!
Но я уже звоню домой:
Серёжа, дай мне его срочно! Завтра встреча важная. Мне нужен сын. Кратко объяснила всё серьезно, пусть приезжает.
Яна, невестка, находит Серёжу, тот не спешит: раз мама звонила значит, ничего срочного, пусть подождет…
В детстве он меня всегда ждал и в саду, и в школе. Моя работа “бизнес” когда модно стало, квартира с новыми окнами его стараниями, дачи, ремонты всё проворачивала для сына, для семьи. Но всегда будто не с ним отдельно.
Мама не била. Мама не ластилась. Просто ставила задачи, следила и требовала до идеала. О любви не говорила смущалась даже погладить… Я думала так правильно. Он к двадцати понял: маме благодарности не нужно, она сама так решила жить. И не любит!.. Больница не повод бросать дела.
Яна говорит: перезвонит через десять минут. Чувствую опять я со всеми своими проблемами одна. Совсем одна. Так, наверное, проще.
Вот попытаюсь вставать, но ноги не держат мешком на пол, сумка рассыпалась, шапка под лицом. Бомж кинуся кошелек и кольцо снял. Кто он мне? Лицо знакомое в нём мелькнуло, неважно уже.
Лежу, дышать трудно, в голове гудит мысль: “Держитесь правой стороны, держитесь правой…” как в метро, где я всегда еду в офис. На метро редко теперь, но сегодня пришлось: машину водителя разбил мусоровоз. В метро толпа, все спешат, держатся правого края, чтобы не задавили. Я тоже держусь, по привычке…
После всех анализов лежу в палате. Запах лекарств, горкой гречка, сухари… Третий этаж. Окна крупные, но город не видно только кусочек неба. В памяти всплывает новогодняя гирлянда когда-то купила её с Серёжей, он так радовался, а дома не включилась. Сгорела надежда, праздник мимо… Мать не стала словами утешать спрятала гирлянду, пошли ужинать. Потом починили, но было уже не важно, момент ушёл, не вернешь.
Теперь горят где-то другие гирлянды, а моя душа перегорела, как та неудачная лампочка. Чинить, только кто, и на что сил нет.
В палате приходит медсестра нежная, худая Катя, стирает тушь ваткой. Гладит по щекам ощущаю впервые давно-давно забытое тепло.
Вспомнила, как мама протирала мне лицо полотенцем холодным, чистым, с запахом мороза. Когда была маленькой… Теперь только могилу навещаю: заплатила мужику, перекрасили ограду, починили памятник, посеяла незабудки Пусть хоть что-то останется от меня.
Я не выдержала, всхлипнула потеряли кошелек, кольцо, душу. Во второй раз в жизни меня ограбили первый раз тоже в метро, сумку разрезали, украли деньги и фото Серёжи… Опять обидно, до слёз.
Медсестра ушла за тонометром, сон такой вязкий, тёплый накрыл…
Серёжа дома забыл про мать, Яна звонила не до неё. У Серёжи свои заботы: футбол по телевизору, орехи, пиво. “Телевизор от матери”. А мне никто…
Яна без слов ушла в мою квартиру, ключи взяла что делать, кому нужна моя забота… Я всегда любила делами: окна новые, ремонт, спорткарта для здоровья, лучшие продукты всё “по нужде”, не навязывая, но до конца.
Сына любила так же подарки, поездки, забота через дела… В садике отопление нашла людей. В школе бассейн устроила. Была возможность хлопотала за всех, а для себя осталась чужой
Сын женился, свадьба в хорошем ресторане, платье для Яны всё как просили. Поняла: ушли свои, пришли другие Яна пыталась стать ближе, но не вышло: я “каменная”, не до нежностей, работа затянула… Катя-медсестра, бывшая подруга по палате, вспомнила меня и детский секрет, и беду прощённую Рада за неё: дети, внучки а у меня ни мужа, ни подруги, ни себя толком.
Мои соседки по палате молчаливы. Одна, Зинаида, жует сухари от нервов, муж её на другом этаже с инсультом. Я на неё смотрю не могу пройти мимо, чай наливаю, предлагаю:”Пейте, Зина, попейте…”
Вдруг появилась Яна с сумками: пижама, кофточка, бокал для чая, вкусняшки Заботится, хотя я даже не ждала. Может, из жалости? А всё равно приятно.
Внук, говорят, будет, на фото уже видно бусинка. “Ты только, Яночка, люби его и не жди ничего взамен. Говори ему об этом я не говорила, теперь жалею…”
Следующий день вернули мне кошелек и кольцо. Тот вор оказался Николаем Бурвацким. Узнала: был когда-то лучшим спортсменом в моей секции, гладил меня по спине, обещал счастье, ушёл и не оправдал. Умер. А я осталась, хоть и не каменная вовсе. Живая, только дышать по-настоящему разучилась.
Но теперь надо снова учиться. Жизнь меняется: у меня Катя, у меня Зина, у меня дела и заботы, и та самая весна а значит, и незабудки прорастут, если только постараться и дать себе право на теплоКатя с Яной уложили меня впервые за много лет я позволила им самим накрыть мне пледом плечи. Катя улыбнулась:
Чай хотите, Галина Фёдоровна? Человека согревает не только горячее, но и доброта.
Я не ответила, только кивнула ком застрял в горле.
К окну припала щека весенний вечер сыпал город фонарным светом и тонким, мутным дождём. Сквозь стекло в зеркале я видела своё отражение: такая же мощная, только чуть тронутая трещинами. Но на месте этих трещин чем-то теплым тихо стучало сердце.
В телефоне новое фото: будущий внук, нежная ладошка Яны, подпись: «Скоро встретимся».
Я стиснула его в ладони, как медаль после старых побед.
В палате тихо, сонно, аппарат пикает.
Но теперь катится внутри не одиночество, а порыв примирить, сказать, обнять.
Я жду утра может, оно будет простое, обыкновенное, но на этот раз скажу:
Серёжа, сынок, я люблю тебя.
Словами, не делами.
И пусть мой панцирь треснет пусть.
Весна же идёт.
А я живая.
