Едва мне исполнилось восемнадцать, я буквально выскочил жениться. Другого слова и не подберёшь: поступок был спонтанный, удивил и меня, и всех вокруг. Но, как говорится, сделанного не воротишь. Впереди ждал новый этап жизни, почти незнакомый для меня, в который обязательно входило знакомство с родителями моей молодой супруги, которая, к слову, была не менее растеряна, чем я. Мы оба будто выпали из гнезда, ещё толком и крылья не расправив.
Однажды утром, когда моя тётя Анна по привычке готовила мне завтрак, уговаривая попробовать ещё кусочек, к нам в дом заглянула соседка старушка Марфа Петровна. Она наблюдала за тем, как тётя потчует меня, а потом с некоторой тоской и сказала:
Ох, балованный ты, сынок, ещё не знал настоящих неприятностей Вот увидишь, тёща кровь испортит.
Да перестаньте вы его пугать, тут же возразила ей тётя Анна.
И ведь права старушка была: о настоящих обидах я тогда и не знал. В нашей семье жила только бабушка Степанида Андреевна и три её дочери: моя мама Евгения, тётя Тамара и старшая Анна, которая меня и воспитывала. Мужчин у нас не стало после войны судьба не пощадила ни одного из сестёр.
Жили мы дружно, дети всегда были окружены заботой и любовью, иногда даже чрезмерной. А меня, самого младшего, баловали особенно. Моя жизнь до того момента была спокойной, беззаботной, и слово «тёща» вдруг показалось каким-то угрожающим и колючим. «Тёща» будто враждебный термин, предвестник грядущих бед.
К моему удивлению, тёща оказалась приятной, статной женщиной с добрыми глазами. Она встретила меня словами: «Проходи, сынок», и тепло улыбнулась. Не было в её голосе ни угрозы, ни колкости. После угощения она вывела меня во двор, показала аккуратный огород с высокими зелёными грядками и похвасталась резвым поросёнком его звали Яшка.
Яшка, Яшка, сейчас покормлю, мой хороший, умный какой! приговаривала она, и мне вдруг стало тепло, словно это меня она похвалила.
Всё это было мне понятно и близко: у нас тоже всегда поросят называли Яшками, и тоже с ними разговаривали, словно с равными. Огород, поросёнок всё внушало доверие, и я постепенно перестал волноваться.
Утром мужчины отправлялись на стройку, а мы оставались на хозяйстве. Всё было отлично, но это злосчастное слово «тёща» не давало мне покоя: как её называть? На имени-отчестве? Просто по имени? Мучился, пока она, смеясь, не подсказала: «Зови меня, сынок, Таисия Семёновна. Тебе ведь нравится имя Таисия?»
С этого дня проблема отпала: тёщу я звал Таисией Семёновной. Жизнь вошла в лад. Какая же она была деловитая, жизнерадостная! Едва я просыпался, как завтрак уже ждал меня на столе, полы блестели, огород прополот, а Яшка накормлен.
Сидели мы на лавочке, разговаривали, а она рассказывала, как пришлось ей во время войны с тремя мальчишками на руках хлебать лиха: работала на лесозаготовках по мобилизации, ребятишки потеряли хлебные карточки, а добрый начальник, пожалев, устроил её уборщицей в булочную и говорил отдавать детям хлебные крошки хоть чуть-чуть, а поддержал их. Особенно моего молодого, он был тогда слабеньким и самый маленький.
Слушая её рассказы, я всё больше понимал, какой большой и непростой этот мир, сколько в нём боли, мудрости и доброты. Всё шло хорошо, пока однажды не случилась беда.
Однажды утром Таисия Семёновна разбудила меня:
Сынок, тут женщины собираются за ягодами в лес, схожу-ка и я, может, наберу вам лесных. Сможешь Яшку сам покормить? Я всё уже в ведро положила, как надо.
Конечно, не волнуйтесь, обязательно покормлю! ответил я, и остался в доме один.
Вскоре Яшка напомнил о себе звонким визгом завтрак ждал. Я взял ведро и пошёл к его загону, который примыкал к огороду. Надо было войти внутрь, высыпать корм в корытце. Казалось пустяк! Но стоило приоткрыть дверку, как Яшка с небывалой прытью вырвался наружу, сшиб из рук ведро, и понёсся прямо по свежим, утром политым грядкам.
От восторга свободы он носился по огороду, катался, хрюкал, мял зелень и сеял настоящий хаос, а я стоял посреди разрухи и не знал, что делать. Надо ведь остановить безобразие, но как?! Я уже ясно представлял, какой разнос получу, и как Таисия Семёновна меня наругает вполне заслуженно.
“Надо загнать Яшку обратно во что бы то ни стало!” я бросился за поросёнком прямо по зелёным грядкам. Несколько раз мне удавалось его схватить, но он изворачивался, выскальзывал из рук и умчался дальше.
Я понял, что силой не справиться пробую заманить его едой. Побежал в дом за хлебом, вышел стал подманивать Яшку кусочками. Он подходил, осторожно брал хлеб, понемногу мы продвигались к загону, но стоило дойти до дверки как понеслась новая круговерть! Он валялся, катался, громил тепличку с помидорами будто из вредности показывал весь сальный характер.
Вдруг Яшка устал, забрался на середину огорода, присел. Тут мне вспомнилось, как мы ласкали домашних животных: решила почесать ему пузо. Я осторожно уложил его на бок, стал чесать он замер, зажмурился от удовольствия, даже хрюкать перестал.
Не знаю, сколько это длилось, я менял уставшие руки, солнце палило, слёзы градом. Страшная картина: грязный я, довольный поросёнок, вокруг разгромленный труд Таисии Семёновны, и никакой надежды помочь.
Вдруг хлопнула калитка Таисия Семёновна появилась как вихрь:
Ах ты, Яшка, безобразник! Всю работу испоганил! закричала она и, схватив поросёнка за ухо, потащила его в загон, посадила, захлопнула дверь.
Я попытался подняться не чувствовал ног. Она помогла встать, заботливо принесла ведро воды, умыла меня, оттирая грязь и слёзы. Черная вода стекала с меня, и казалось, вместе с ней уходит это тяжёлое слово “тёща”.
Я выдохнул: «Ой, мамочка моя!», и она рассмеялась, обняла меня крепко и повела в дом угощать ещё ягодой.
Об уничтоженном огороде она высказалась коротко: «Да что там, сынок, вырастет зелень опять, не беда. А помидоры отрастут, увидишь. Яшка набегался, теперь успокоится. Ты присаживайся, пока мужики с работы не вернулись, а я сейчас обед сварю».
Вот откуда в ней столько терпения и доброты? Какая душа должна быть, чтобы сносить тяготы, не потеряв ни силы, ни тепла? Зато теперь я понимаю, почему у таких женщин вырастают сильные, порядочные, добрые и любящие сыновья, которые отдают свои сердца так щедро, даже если я сам всего лишь чужой когда-то парень, которому судьба подарила настоящую русскую маму, которую когда-то звал тёщаЯ сидел за столом, отмахиваясь от усталости, и ловил себя на ощущении, что вдруг стал среди этих забот своих и не чужим, и уже не мальчишкой, каким был ещё утром. Под окном трещали ласточки, на кухне хлопотала Таисия Семёновна, а где-то в загоне тихо похрюкивал уставший Яшка, довольный своей шалостью.
В тот вечер мы всей семьёй ели клубнику с молоком, и я заметил: тёща смотрит на меня с улыбкой, в глазах которой нет ни упрёка, ни осуждения только озорная искорка и тихое прощение за всё. Слово «тёща» внезапно стало домашним и тёплым, как одеяло после трудного дня. Теперь я знал: если уж Яшка может простить поднятый огород, а Таисия Семёновна отвести беду улыбкой и обнять в самый тяжёлый час, значит, жизнь обязательно будет ладиться, как бы ни было сложно.
А впереди лето, целая жизнь, новые уроки и сотни историй, в которых уже не страшно ошибаться, если дома тебя всегда ждёт кто-то с терпеливым сердцем и крепкими руками, которые в любой беде моют тебя до чиста и зовут к столу.
