25октября, пятнадцатый день в летнем приюте
Светка! Где ты спряталась?! Если меня найдёшь домой возвращаться не придётся! Слышишь меня?! Не убегай!
Маленькая девочка лет пяти, зарывшаяся в заросли лопухов у забора ветхого дома в деревне неподалёку от Киева, сидела на прогретой солнцем земле, закрыв ладошками уши и тихонько бормотала себе под нос.
«Зовут! шепчет она. Тётя меня не слышит!»
Я бы хотела закрыть глаза и не видеть эту красивую, но усталую женщину, стоящую на крыльце бабушкиного дома. Но нельзя иначе она всё равно меня найдёт. Помню, как уже тогда я укрылась за будкой Шарика, сидела так тихо, что почти заснула, а проснулась от тяжёлого шлепка и оттягивания за ухо. Боль была такой, что я даже не решалась к нему прикасаться.
Тётя Настя не моя мать, а сестра моей мамы. Она меня не любит, потому что я «безотцовская». Что это значит, я пока не понимаю, но слышала от Сашки, соседа, который уже одиннадцатилетний мальчик, умный и опытный. Он сказал, что это значит, что я никому не нужна: нет ни отца, ни мамы, только тётя и старенькая бабушка.
Зачем мне такие наказания?! плачу я в воображении, обращаясь к маме, которой уже нет. Ты меня оставила, Наташа, а теперь где мне жить? Квартира маленькая, как банка с селедкой, а в ней муж, двое детей и свекровь!
Тётя Настя в ярости: Нельзя так, Светка! Ты же моя родная! но потом: Ты мне не дочь! Я не просила тебя рождать!
Я слышу её крики, их тяжесть и усталость. Она говорит, что не может заработать ни копійки, а всё вокруг требует денег: школа, новые джинсы, еда. Отец «заплатит», но в реальности он едет на работу, получая жалкую зарплату, а я вынуждена работать на двух работах, чтобы выжить.
Прости, дочка, я ничего не могу сделать шепчет она. Сдавать ребёнка в детский дом Это грех!
Я прячусь под кровать бабушки, слушая их разговор, не улавливая всё, но запоминая почти всё.
Светка! Сколько можно звать?! крикнула тётя, появившись на крыльце.
Бабушка начала хрипеть, её стоны доходили даже сквозь лопухи. Я понимаю, что голодна, но не избитая. Тётя утром приказала мне вымыть пол и сходить по ступенькам, но я забываю. Сашка подарил мне старую красную машинку без одного колеса, и я рада, хоть у меня немного игрушек: кукла Маруська, шита из платка, серый зайчик с одним глазом, мамины голубые бусинки. Я нанизываю их на нитку, представляя себе горы и дракона, как в запрещённой книге, которую бабушка не хочет, чтобы я порвала.
Вечер опускает на двор тяжёлую тьму, комары жужжат, я вздыхаю. Пора идти спать, хоть ужин, вероятно, уже не будет. Тётя Настя, уставшая после дел, лишь ругает меня слегка.
Я выхожу из укрытия, ступая к крыльцу, где уже сидит тётя, хмурясь.
Ты пришла? Где же ты была? Всё в грязи! Иди в дом!
Я молчу, потому что сегодня меня уже не будут ругать. Пора к бабушке, прижаться к её сухой руке, почувствовать, как боль отступает.
Люблю тебя, моя маленькая! шепчет тётя.
Никто больше не говорил мне такие слова. Мама уже не успела, а тётя, кажется, и не знала их. Я слышала, как она упрекала бабушку, что та «мелкими» словами общается, но своей дочери ничего не говорит.
Мне кажется, взрослым странно: они помнят плохое, а хорошее забывают. Я спрашивала тётю, зачем она так делает, и она говорила про «выдергивание корочки» боль остаётся, пока её не отодвинут.
Если бы меня спросили, я бы сказала: «Скажите тёте, что я её люблю», и тогда, может, и мне станет легче. Тётя сильная, умная, но я всё равно её жалею. Потому что она говорит, что её никто не любит.
Бабушка погладила меня по голове, произнёсла последние слова и отпустила.
Иди спать, детка.
Я тихо ползуче иду к кухне, пытаясь найти стакан воды. Тётя, без разбору, наливает молоко и ставит передо мной тарелку с картошкой и куском хлеба.
Пей, ворчит она, водичку попей.
Она машинально гладит меня по голове, а я, будто бы впервые, обнимаю её ноги, не в силах подняться выше.
Я тебя любить буду, если никто не захочет, шепчу я.
Тётя рыдает, отталкивает меня, но я понимаю, что ничего страшного. Теперь можно спокойно поесть, выпить молока. Тётя плачет, но ей уже будет легче.
Она моет меня тёплой водой, тихо, без криков, теребя мягкой мочалкой.
Ложись, пора спать.
Я укрываюсь лёгкой простынкой, разговариваю в мыслях с мамой, которой уже нет. Сегодня я расскажу ей, как тётя настояла, чтобы я утром вымыла ступеньки. Я люблю порядок, но забываю иногда.
Утром меня будит тётя, целует, а потом выпроваживает из дома, где меня ждёт соседка бабушки.
Позвольте попрощаться? прошу я.
Она соглашается и обещает накормить.
Через несколько дней я еду с тётей на автобусе в Киев. Бабушкин дом более не будет нашим его продадут через год, и тётя объявит меня своей дочкой официально. Мне это слово нравится.
Тётя разрешила взять с собой в город старого зайчика, подаренного бабушкой. Он одноглазый, потрёпанный, но теперь пришит: глаз всё ещё нет, но обещание есть.
Каждый вечер теперь я прихожу к тёте, и она гладит меня по щеке, шепчет слова, которые хочется слышать снова и снова.
Я тебя люблю
Сначала я не верила, но теперь отвечаю тем же. Тётя говорит эти слова и мужу, и детям. Он не верит часто, но теперь тоже.
Брат и сестра иногда обижают, но страшнее, когда никого нет совсем. Я уже умею читать, книги полны историй, которым я доверяю.
Иногда вспоминаю лопухи у забора, огромные, как зонтики, под которыми было тепло. Теперь туда нельзя вернуться, и не надо там уже нет бабушки.
Только один вопрос не дает мне покоя: почему тётя говорила, что ей не нужно, чтобы её любили? Любовь нужна всем.
Записываю всё это, пытаясь понять себя и мир вокруг.
День закончился, но сердце всё ещё ищет свет.
Анастасия (Светка) Я открыла глаза в поезде, где окна отливались золотом рассвета, и в этот миг всё, что было разбито и тяжело, словно нашло своё место. Тётя Настя сидела рядом, её глаза были полны того же усталого света, что и у меня, но теперь в них играла искра, которой раньше не было. Мы молчали, но в тишине слышались тысячи невысказанных слов: прощание с темными лопухами, прощание с теми, кто считал, что любовь груз.
Когда поезд вошёл в Киев, город проснулся под громким криком колоколов и ароматом свежеиспечённого хлеба. Я вышла на станции, держала в руке старого зайчика, его безглазая пуговица теперь была покрыта маленькой вышивкой сердцем, которое я сама пришила. На улице меня встретил приятный шум улиц, и в толпе я увидела женщину в синем плаще, которая протянула мне чашку горячего чая. Её глаза были добрыми, а голос тихим, как шёпот ветра в лугах, где я раньше пряталась.
Ты ищешь свет? спросила она, улыбнувшись.
Я кивнула, и в тот момент поняла, что свет уже внутри меня. Тётя, стоявшая позади, слегка кивнула в ответ, её плечи отпали от тяжести, которую она несла годами. Мы шли вместе по улицам, а за нами, словно тенью, следовали воспоминания о лопухах, о бабушке, о тех ночах, когда молоко и картошка были последним утешением.
Через несколько дней я нашла маленькую комнату в старом доме, где стены были расписаны детскими рисунками, а окна выходили на двор, где росли дикие цветы. Там я разместила зайчика на полке, рядом с книгой, которую я когдато читала в тёмном уголке. Каждый вечер я открывала её и читала вслух, а тётя Настя, теперь уже официально моя мать, сидела рядом и слушала, её голос становился всё мягче.
Однажды, когда я закрыла книгу, тётя поднялась и, глядя мне в глаза, произнесла:
Я всегда боялась, что меня не полюбят, потому что я была слишком сильной. Но ты показала мне, что сила это не отсутствие боли, а умение её принимать и отдавать любовь.
Я обняла её, и в этом объятии я почувствовала, как всё, что было когдато разбито, собирается в одно целое. В тот же миг из окна послышался звон колокольчиков ребёнок, который играл на улице, смех, который раздавался эхом по всему кварталу.
Я посмотрела на зайчика, на его одинокий глаз, теперь заполненный краской, и поняла: любовь это не то, что мы получаем, а то, что мы создаём, даже из самых обрезанных частей. Я улыбнулась и шепнула:
Я люблю тебя, тётя.
Тётя ответила тем же, но уже без слёз, а с тихим смехом, который раскатывался по улицам, будто обещание нового дня.
Солнце полностью поднялось над Киевом, и я почувствовала, как моё сердце, которое всё ещё искало свет, наконец нашло его в самом себе, в тепле родных рук и в тихой уверенности, что даже самая темная ночь заканчивается рассветом.
