13июня
Сегодняшний день запомнится мне надолго. Я, Алексей Петрович, только что собрал скудный вечерний улов в плетёную корзинку и, ступая по узкой тропинке к своему ветхому вагончику, внезапно остановился, словно ударила меня молния. Не обмануло меня чувство из густой речной мглы снова донёсся пронзительный, почти предсмертный крик, от которого по спине пробежали мурашки. Женщина вопила, её голос рвал ветер, гонимый старыми соснами, но я смог уловить отдельные слова: она умоляла о помощи, а за её криком слышались и панические всплески воды, доносимые к берегу.
Не раздумывая, бросил корзинку; серебристые рыбешки вырвались на влажный песок. Скинув тяжёлую простеганную куртку и изношенные штаны, я остался в потёртом белье и бросился в чёрную, леденящую воду. Ветер, словно разъярённый зверь, поднимал волны, ударяя меня пеной и брызгами.
Плыть было страшно трудно. Течение, обычно ленивое, сегодня стало коварным и сильным, хватало за ноги холодными струями. На середине реки, где вода была особенно тёмной, отчаянно барахталась девушка. Её тёмные, как водоросли, волосы то поднимались над волной, то безжизненно погружались в чёрную пучину. Я уже достиг противоположного берега, но не оборачивался движение было резким и испуганным. Доставив надувную лодку, я, будто диким зверем, бросился к кромке леса, спеша скрыться в его спасительной чаще.
Девушка больше не кричала. Когда я, из последних сил, добрался до места её бедствия, на воде оставались лишь медленные, зловещие круги. Сердце сжалось в пятках. Сделав глубокий вдох, я нырнул в ледяную мглу, нашёл скользкую ткань своей куртки, обхватил безвольное тело и, работая второй рукой как веслом, лихорадочно греб назад к берегу. Каждый гребок отдавался огненной болью в мышцах, каждый вдох стоном, но я держался, цепляясь за жизнь свою и за жизнь этой девушки.
Вытащив её на берег, я, не чувствуя усталости, принялся за спасение. Привыкшие к тяжёлой работе руки быстро сделали всё: повороты, надавливания, искусственное дыхание. В лёгкие хлынула мутная речная вода, тело спасённой задрожало от кашля. Дыхание пришло, хоть и слабое. Я быстро собрал догорающие угли старого костра, устроил на горячих углях настил из плоских камней, сверху укрыл его толстым слоем пушистой еловой хвои. Уложив девушку на импровизированную лежанку, я укрыл её своей единственной, пропитанной дымом курткой и стал собирать разбросанные вещи, натягивая мокрую одежду на её озирающееся тело. Сядет у нового, но маленького огня, протянув к нему дрожащие от холода руки.
Тепло просачивалось медленно, будто не желая проникнуть в окаменевшую плоть. Девушка лежала без движения, лишь лёгкий парок от её дыхания подтверждал, что жизнь ещё есть. Холодная вода и шок сделали своё дело, но я знал, что со временем она придёт в сознание. Я поднял глаза к небу, затянутому тяжёлыми, низкими тучами. Звёзды не пробивались, луна скрылась за свинцовой пеленой всё было безутешно пусто.
В памяти всплыл тот далекий, такой же серый вечер, когда я с Евдоки́ей и маленьким Артёмкой отправились на рыбалку, как делали почти каждое лето. Оставив жену с сынишкой в палатке, я отплыл на старой, но надёжной лодке.
Пейте чай, я скоро вернусь с уловом, и будем есть самую ароматную уху! подмигнул я Евдокии, и её лицо озарилось счастливой, беззаботной улыбкой.
Только будь осторожен, Витя, погода портится, тревожно сказала жена, глядя на надвигающиеся тучи.
Я каждый камень знаю! Не волнуйся! крикнул я, уже в воде, и весла разрезали зеркальную гладь.
Но небо внезапно почёрнело, как будто наступила ночь. Шквалистый ветер гнул деревья до земли, и с неба обрушилась стена воды. Лодку крутануло, понёсло в сторону, и раздался оглушительный хлопок днищем я зацепил скрытую под водой корягу, как кинжал. Воздух быстро вытек, а через мгновение лодка превратилась в бесформенный кусок прорезиненной ткани.
Пытаясь плыть, меня охватила резкая судорога от ледяной воды. Течение захватило, ударило о твёрдое, и меня поглотила тьма. Очнулся только спустя три суток, лежа на жёстком полке в незнакомой, пропитанной дымом избушке. Попытка подняться вызвала головокружение и тошноту. В дверь, шаркая ногами, вошёл старик с морщинистым лицом, словно карта прожитых лет.
Очухался, пробурчал он, ставя на табуретку миску с дымящейся похлёбкой. Пей эту траву, она останавливает кровь, а кашу ешь, иначе духу твоему не будет.
Где я? прохрипел я, слыша название далёкой, незнакомой области. Ужас охватил меня: меня унесло за десятки, если не сотни километров от дома.
Потрепало тебя, парень, сказал старик после короткой паузы. Охотники приволокли меня. Думали, ты не уйдёшь.
Я попытался встать, но старик отмахнулся сухим пальцем:
Лежи, не геройствуй. Крови ты потерял уже ничего не вернуть. Сейчас тебе топать только смерть найти. Восстанавливайся, смиряйся.
А моя семья? Жена, сын Они не знают, что я жив! в голосе прозвенела отчаянная нотка. Я представил, как страдает Евдокия, и сердце сжалось в тяжёлый комок.
Тут нет почты, хмыкнул старик. Это лес. Волки воют, медведи рычат. Одна тайга кругом.
Как вы живёте? спросил я с искренним удивлением.
Как? Травы, грибы, орехи, ягоды. Зимой запасы храним. Охотники иногда наведываются, приносят гостинцы. Уже двадцать лет я здесь.
Старик вскоре захрапел, а я сидел, глядя на тусклый огонёк лучины. Тень от него плясала по стенам, напоминав лица жены и сына. Тоска была так остра, что я стиснул зубы, чтобы не застонать. За стеной завывала вьюга, гонившая надежды.
Дни сливались в один, как узлы на верёвке. Каждое новое движение повернуться, сесть, взять ложку становилось маленькой победой, дарящей крупицу радости.
Наконец я смог встать на ноги, но старик предупредил, что путь к трассе займет целый день, а тропы уже замело. Я провёл зиму в избушке, собирая хворост, разводя огонь, суша грибы и ягоды, вспоминая уроки старого лекаря. Весна оттягивалась, но снег таял, уступая землю сантиметр за сантиметром.
Когда силы вернулись, старик сказал:
Не смогу тебя проводить, как обещал. Сам валяюсь. Поднял тебя, а теперь себя поправлять надо.
Пойдем в город, к врачам! воскликнул я.
Врачей? слабо махнул он. Они бы тебя только резали. Мы с тобой гангрену исцеляли травами. Иди, я оклемаюсь.
Он указал путь, а я, от всей души поблагодарив, пошёл вперёд. Сначала дорога казалась прямой, но вскоре превратилась в хаотичное блуждание. Ночь пришлось провести под еловыми ветвями. Проснувшись, я услышал шёпот за спиной в полумраке блеснули несколько зелёных точек. Волки. Я, не раздумывая, забрался на высокую сосну и прождал рассвет, пока стая не исчезла.
Дальше я встретил кабанасекача, рысь, наблюдающую с ветки. Ночи на деревьях стали привычкой, а пищу находил в ягодах, кореньях и ручье. Сдаваться я не собирался надо было вернуться к семье живым.
Две недели я скитался по безбрежной тайге, пока однажды не увидел темный прямоугольник заброшенную охотничью избушку. Дотянувшись к ней, я почти потерял сознание от изнеможения, но радость от найденного укрытия была почти болезненной. Внутри пахло сухой хвоей, пылью и гниющими мышами. На единственном окне стоял топчан с тонким матрасом, а на столе мешок с крупой, коробка спичек и жёлтая кружка.
Собрав хворост, я развёл костёр, вскипятил в консервной банке воду из ручья и заварил найденные у избушки сушёные листья смородины и мяты. Первый глоток горячего напитка согрел меня почти до счастья. Запер дверь, загородил её палкой и укрылся в сухой овчине.
Сон пришёл, как долгожданный спасительный глоток. Меня разбудил рев медведя рядом, но стены из лиственницы придавали уверенность. Я решил остаться, переждать зиму, ведь здесь хоть пища, хоть кров.
Месяцы шли, спички кончались, я учился добывать огонь из кресала, сушил грибы, собирал целебные травы, вспоминая наставления старика. Однажды, на рассвете, раздались выстрелы и лай собак. Я выскочил из избушки в одной трусиковой рубашке и бросился к звуку, крича и спотыкаясь о корни.
Ко мне подбежали четверо охотников, случайно оказавшихся в этой части леса. Они помогли мне выбраться к дороге, а я, почти сутки в попутных машинах, дошёл до Киева. Увидев знакомую дверь своей временной квартиры, сердце забилось в груди, как будто готово вырваться наружу. Дверь открыла мужчина в растянутой футболке.
Он молча сообщил, что живёт здесь уже три месяца, а прежние жильцы съехали сразу после того, как «муж утонул». Слово «утонул» прозвучало, как приговор. «Значит, Евдокия считает меня мёртвым» Я не знал, куда идти дальше, и, не разбирая дороги, оказался в отделении милиции. Запинаясь, я рассказал о происшествии, попросив помочь найти семью.
Сотрудники взяли мои данные, обещали искать. Затем я пошёл к складу, где до трагедии работал кладовщиком. Ворота закрыты, на фасаде новый логотип. Дворник лишь бросил:
Переехали. На новый адрес. А куда не знаю.
Город стал чужим. Последней надеждой был друг детства, Сергей. Дверь открыл мне бывшая жена, Наташа, с твёрдым лицом.
Мы развелись. Он уехал в другой город. О Лёве ничего не слышала, ответила она.
У меня не осталось денег, ни друзей, ни жилья. Подруг у Евдокии не было она была замкнутой, вязала шапки и свитеры на заказ, которых я не знал. В милиции время тянулось, ответ был один: «Ведём розыск, пока нет результатов». Временное удостоверение я получил через месяц и стал искать работу. У старого моста толпились ребята в рабочей форме; я подошёл и встал в сторонке.
Через несколько минут подъехал старый «газон» с открытой коробкой. С головой в кепке крикнул водитель:
Строители нужны? Троих!
Я схватил шанс, согласился. Работали мы на заброшенном заводе в Харьковской области, где пахло химией и плесенью. Задача была проста: переливать из бочек с сивушными маслами жидкость в бутылки, завинчивать крышки, наклеивать этикетки и упаковывать ящики. Питание хлеб, макароны, тушёнка. Через полтора года я понял, что меня держат в плену без документов, а попытка уйти обернулась столкновением с охранниками.
Когда в конце концов получил новый паспорт, один из оперативников сухо заметил: «В следующий раз подумай, с какими заявлениями ходить. История у тебя мутная». Я обращался к бывшим приятелям за одеждой, но все отвергали. Оказалось, что и в дачных поселках меня лишь частично принимали: одна пенсионерка дала мне старые штаны и куртку, другой дачник заплатил небольшую сумму за работу.
Я разместил объявление на местном радио, но звонков не последовало. В конце концов, оставив всё позади, я вернулся к тому самому берегу, где когдато спас девушку. Я привёл её в чувство, и она открыла глаза, смотря на меня с растерянностью, но ясно. Я облегченно выдохнул и увидел огоньки фонарей и голоса на противоположном берегу.
Это, наверное, за вами, тихо сказал я ей, дрожа от неожиданного волнения. Помогите собрать сухой хворост для сигнального костра.
Мы быстро собрали кучу, подожгли её, и пламя взметнулось в ночное небо, отражаясь в воде. Через несколько минут к берегу подплыла резиновая лодка спасателей, а с ними пришёл тот же молодой человек, который спасался от реки.
Артём! позвала девушка, и моё сердце забилось странно тревожно. На руке молодого человека всплыло кольцо с особым узором такое же, какое подарила мне Евдокия в пятую годовщину. Я спросил:
Откуда у тебя это кольцо?
Это кольцо моего отца, ответил он, удивлённо глядя на меня. Он пропал без вести много лет назад.
Я понял, что передо мной мой сын. Слёзы текли по щекам, и я прошепЯ крепко обнял своего сына, и в наших сердцах вновь зажглась надежда.
