Нет, Серёжа, а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей всё равно. Не парься, покупателя на её квартиру я уже нашёл.
Я замерла в прихожей с пакетами в обеих руках. Ключи ещё звенели в замке дверь за собой я даже успеть не закрыть успела. В пакетах картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Кости только без сахара и без красителей. Я уже мысленно пыталась решить, успею ли разморозить мясо или опять бросать его в сковороду ледяным куском, и получится не жареное, а пареное.
Вадим стоял спиной к входу, прижимая телефон к уху, и размешивал в кружке растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду после себя он никогда не мыл.
Да она и не узнает ничего, продолжал он и хлюпнул из кружки. Скажу документы на переоформление, подпишешь. Она же мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная.
Он рассмеялся. Я узнала этот смех так он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же он смеялся, когда Костя в детстве падал с велосипеда, а я бросалась с зелёнкой, а Вадим стоял и говорил: «Ну чё ты как наседка, пусть сам встаёт».
В ушах как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила продукты на пол, достала телефон и включила диктофон.
Из кухни доносилось бормотание Вадим уже обсуждал с Серёжей рыболовные крючки и завтрашнюю вылазку на озеро. Он всегда так: сначала выплюнёт яд, а потом перейдёт на пустяки. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная.
Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла, пока он не попрощался с Серёжей и не пообещал «заключить сделку на следующей неделе».
Потом Вадим положил трубку, крикнул и пошёл тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подхватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в спальню. Закрыла дверь и прислонилась спиной к коробу.
Под плечом гудел холодный огонь хотелось то ли закричать, то ли выть, как собака. Двадцать четыре года брака. Костя, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую возила в больницу три раза в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. А покупатель уже есть.
Села на кровать, уставилась на руки. На них въелась гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо тонкое, стертое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Хочется бросить его в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Агнушка, если обидели, сначала считай до десяти, а потом решай, что делать».
Досчитала до двадцати. Встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ записывала, когда оформляла маме инвалидность.
В трубке долго играла музыка. Женский голос пояснил, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду. Прямо сейчас.
Было около трёх. Вадим гремел на кухне наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто.
Ты куда? спросил он, не оборачиваясь. Сковорода шипела.
За хлебом. К ужину ни крошки.
А, ну давай, и мне сигарет возьми.
Я вышла. В лифте меня колотило. Не от страха от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я ничего не решала без его согласия. Даже цвет обоев выбирали вместе, а потом он говорил: «Бежевый скука, надо было зелёный». И я молчала.
В МФЦ было пусто. Девушка в окне долго смотрела документы.
Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.
Точно.
Она постучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой, сунула её в внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью.
Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадим лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковороде пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке.
Около семи в дверь позвонили. Вадим вскочил, отряхнул футболку.
А, это ко мне. Агнушка, поставь чайник, человек хороший придёт.
Я кивнула.
В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадим сразу засуетился, заулыбался.
Познакомьтесь. Олег Борисович, риэлтор. По поводу квартиры вопрос решаем.
Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, посмотрела на Вадима на его самодовольное лицо.
Вадим, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёжей?
Он замер. Улыбка сползла, как плохо приклеенные обои.
Что? Было дело, а что?
Ты назвал меня деревянной женой. Сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру и что я ничего не узнаю.
Повисла пауза. Риэлтор переступил с ноги на ногу. Вадим сначала побледнел, потом щеки покрылись пятнами.
Ты чего несёшь, Агнушка? начал он, но я подняла руку.
Не надо. Я всё слышала. Вот.
Вытянула телефон и включила запись. Его голос заполнил комнату: «Жена у меня деревянная покупателя на её квартиру я уже нашёл она мне верит домработница бесплатная»
Риэлтор отступил к двери.
Вадим, вы не говорили, что есть нюансы.
Вадим смотрел на меня, как на чужую.
Ты записывала? Следила за мной? зашипел он.
Я стояла за дверью с пакетами, купленными на мою зарплату, чтобы ты, Костя и его девушка ели ужин. А ты в это время торговал моим домом. Моим, Вадим. Не нашим. Маминым.
Он шагнул ко мне, но я продолжила спокойно:
И ещё. Сегодня я была в МФЦ и поставила запрет на любые действия с квартирой без моего личного присутствия. Так что твой покупатель, я кивнула на риэлтора, может искать другой вариант. Этот больше не продаётся.
Риэлтор попятился.
Я, пожалуй, пойду. Вадим, созвонимся. Извините.
Он выскочил за дверь.
Мы остались вдвоём. Вадим стоял посреди комнаты, хватал воздух, как рыба на берегу.
Ты что наделала? Ты всё разрушила! У нас же были планы!
У тебя были планы. А у меня была вера. И ты её сегодня растоптал, назвав деревянной. Дерево, Вадим, горит. И я сгорела.
Он сел на диван, обхватил голову руками.
Агнушка, прости. Всё сорвалось. Я не хотел. Это Серёжа меня подбил
Серёжа, усмехнулась я. Конечно. Всегда ктото другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня предметом интерьера.
Сняла кольцо, положила его на журнальный столик.
Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной это мамино наследство, ты права не имеешь. Вещи соберёшь в течение недели. Косте я всё объясню, он уже взрослый.
Люб
Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за много лет я не думаю, что нужно готовить ужин. Я думаю, что у меня есть дом. И есть я сама.
Ушла в спальню, закрыла дверь. Телефон пискнул сообщение от подруги: «Ну как день прошёл?»
Ответила: «Отлично. Я перестала быть деревянной».
Утром проснулась в семь. Вместо того чтобы бежать ставить чайник для Вадима, потянулась, накинула халат и пошла варить кофе. Для себя. Молотый, с корицей. Вадим пил только растворимый. А я всегда любила зерновой.
Он вышел из комнаты, морщась, посмотрел на турку в моей руке.
А мне?
Тебе, Вадим, пора искать новую домработницу. Деревянные иногда оживают.
Сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка ударилась о зубы. Но это был самый вкусный кофе в моей жизни, потому что я варила его только для себя.
В дверь позвонили. Я поставила чашку, пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, риэлтор. Без портфеля, в той же дорогой куртке, но выглядел растерянным.
Извините, что рано. Ваш муж вчера упоминал, что квартира ваша, но я не знал В общем, хотел бы предложить свои услуги как собственнице. Если вдруг решите чтото менять, продавать или покупать помогу. Честно. Без нюансов.
Я опешила, стояла и смотрела на него. Из кухни выглянул Вадим с перекошенным лицом.
Ты что здесь делаешь? рычал он.
Работаю, спокойно ответил Олег Борисович. У меня теперь новый клиент.
Протянул визитку. Я взяла, развернула её в руках, потом посмотрела на Вадима, на его беспомощное бешенство, на риэлтора с профессиональной улыбкой.
Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы я покупаю кошку. И, может, новую сковородку.
Риэлтор кивнул, попрощался и ушёл. Вадим пробормотал чтото и исчез в комнате. Я закрыла дверь, прислонилась спиной и рассмеялась. Тихо, почти незаметно. Впервые за много лет я смеялась утром в собственной прихожей.
Кофе допивала с улыбкой, думая, что назову кошку Марта в честь той, что жила у нас в детстве, пока папа не отдал её соседям «шерсть по всей квартире». Теперь будет моя Марта, и никто не скажет, что шерсть проблема.
