25апреля, пятница.
Я успел втиснуться в узкую щель кладовки за секунду до того, как в замке повернулся ключ. Прислонил спину к полке, где стояли банки, нащупал внутреннюю ручку двери и потянул её так, чтобы оставалась лишь щелочка шириной в палец. Дышал я часто, с хрипом, и зажала рот ладонью, потому что в коридоре было страшно тихо любой звук разлетелся бы по квартире.
Входная дверь хлопнула.
Вадим, кашлянув, вошёл в прихожую. Через узкую щель я увидел его руки, державшие два белых пакета с продуктами, так туго набитыми, что верёвкиручки вросли в пальцы.
Мам! крикнул он. Ты дома?
Я крепче сжала руку.
—
До этого момента я жила одна уже пять лет. Когда вдруг он исчез, как часто бывает с теми, кто скрывает свою боль, сердце перестало выдерживать нагрузку.
Первый год без него был самым тяжким: не горе ломало меня, а тишина в квартире, от которой я бы отрезала уши. Коля хихикал перед телевизором так, что на кухне слышалось каждое слово. В ванной он пел безбожно, меняя слова и мелодию, не стесняясь. Теперь же из-за закрытой двери в ванную доносился лишь гул трубы, и этот гул казался мне оглушительным.
Дочь Василиса мчалась из Харкова в первые же дни. Прожила две недели: убиралась, варила, ночами садилась ко мне на кровать и просто была рядом, не требуя разговоров. Это было ценно.
Сын же не объявился ни тогда, ни позже. Вадим исчез уже одиннадцать лет назад, и я давно перестала вслух объяснять почему, хотя внутри всё крутилось снова и снова, как заезженная пластинка.
История его ухода была болезненной и запутанной, как часто бывает, когда правду прячут под половиком. Вадим с детства был трудным: резким, вспыльчивым, с истериками по любому поводу. В школе еле тянул, в шестом классе остался на второй год и вышел из него с тройками через «пеньколоду». Сестра его, Агния, была полной противоположностью: спокойная, примерная, из школы приносила одни пятёрки.
Вадим злился на сестру, на замечания отвечал огрызкой, и Коля порой выходил из себя, хотя и сдерживался изо всех сил.
Когда Вадиму стукнуло девятнадцать, Коля отправил его на лето к своей матери, старухе Клавдии, в деревню под Запорожьем. Думал: пусть поработает руками, землю понюхает, проветрится от городского безделья.
Клавдия была прямолинейной до жёсткости, язык держать за зубами не умела и не считала это нужным. Когда Вадим чтото напортачил в огороде, она бросила ему в лицо:
Ну и чего от тебя ждать, приёмыш!
Вадим вернулся в Киев в тот же день. Поставил сумку в прихожей, прошёл на кухню, сел и спросил почти без интонации:
Это правда?
Я посмотрела на Колю. Коля посмотрел на меня.
Мы давно собирались сказать ему правду, только всё откладывали, убеждая друг друга, что ещё рано, что он «поподрастёт» немного.
Правда, сказала я. Мы взяли тебя из дома, когда тебе было восемь месяцев. Ты кричал страшно, всю палату на уши поставил, а как нас увидел, замолчал и уставился на меня. Я тогда Коле говорю: наш, больше некуда.
Вадим встал и ушёл в свою комнату. Мы с Колей просидели на кухне до полуночи, говорили о всём, только не об этом, потому что говорить об этом не умели.
Через несколько дней Вадим исчез. Увёз с собой деньги, которые мы с Колей откладывали ему же на комнату в общежитии, хотели сделать сюрприз к осени. Он устроил свой сюрприз первым.
Коля почти не говорил о нём вслух. По вечерам сидел у окна и смотрел на улицу.
Я видела, как он переживает, но с расспросами не решалась: у Коли был свой способ справляться с болью через молчание, и я это уважала. Через несколько лет его сердца не стало.
Вадим появился в самом начале апреля. Постучал аккуратно, не позвонил, а именно постучал, будто не был уверен, что ему откроют.
Я открыла дверь и несколько секунд просто стояла, глядя на него: тридцатилетний мужчина с заметной щетиной, чуть сутулый, в руках пакет с мандаринами.
Мам, сказал он. Прости меня. Я тогда глупо поступил.
Он говорил помальчишески. Я стояла и не знала, что с собой делать.
Я хочу наверстать, добавил он. Если дашь шанс.
Я обняла его прямо на пороге. Он обнял в ответ неловко, с запинкой, как обнимают те, кто долго жил без объятий.
За ужином он рассказывал, что работал поваром по всей стране, от Львова до Днепра, начинал с дешёвых забегаловок, потом дорос до ресторанов. Готовил он действительно хорошо. Я смотрела, как он ловко разделывает курицу, и думала, что жизнь странна: человек исчез на одиннадцать лет, а потом возвращается и жарит тебе котлеты.
Он остался жить, занял свою старую комнату, разложил вещи по полкам, по утрам варил кашу или яичницу.
Каждый вечер я звонила Василисе.
Вернулся, говоришь, ответила она спустя паузу. И как он держится?
Хорошо. Вежливый. Готовит знатно.
Мам, а ты уверена, что всё в порядке? Одиннадцать лет прошло всё же.
Василиса, он мой сын. Что ты как чужая.
Я обзванивала родственников по всей стране, всем сообщала: Вадим вернулся, Вадим дома. Двоюродная сестра из Одессы охала в трубку: «Нет дыма без огня, а с бухтыбарахты люди не возвращаются». Я отвечала, что не надо каркать, всё хорошо.
Примерно через две недели я заметила, что стала уставать гораздо сильнее прежнего. К вечеру голова будто набивали ватой, с утра мутило. Я списала это на весну: авитаминоз, перепады давления, возраст. В шестьдесят лет здоровье ненадёжная штука, жаловаться некому. Главное, что сын рядом.
Василиса по вечерам спросила, как здоровье. Я отвечала, что нормально, устаёт немного, но пройдёт.
Может, к врачу сходи?
Да брось, я что, изза каждой усталости по поликлиникам бегать буду? Там запись две недели ждёт, само пройдёт.
Но не проходило. Тошнота прибавлялась, голова к обеду становилась тяжёлой. Я пила витамины, заваривала шиповник и старалась не зацикливаться.
Той ночью проснулась рано, ещё до шести. За окном тянулось серое апрельское небо, улицы пусты. Во рту пересохло так, что с трудом сглотнула, надела тапочки и пошла на кухню за водой. Свет в коридоре не зажигала: знала квартиру наизусть, каждый поворот.
Не дойдя до кухни, остановилась.
Вадим стоял у плиты. Горела одна конфорка, под кастрюлькой с кашей. Он держал в руке небольшой целлофановый пакетик с какимто порошком и осторожно высыпал его в кастрюльку, потом взял ложку и тщательно перемешал.
Я отступила назад, прошла в спальню, легла на кровать и натянула одеяло. Лежала, глядела в потолок открытыми глазами. Через несколько минут скрипнула дверь спальни. Я зажмурилась, ровно дышала, изображая сон, чувствуя, как Вадим смотрит на меня из дверного проёма.
Он постоял, закрыл дверь, хлопнул входную. Я открыла глаза. За окном рассветало. Перебирала в уме даты: когда начала болеть, когда появилась тошнота, когда навалилась свинцовая усталость. Всё шло от того дня, как Вадим поселился и взял на себя готовку.
Я встала, оделась и решила сходить к соседке Тамаре на третьем этаже: та была человеком здравым, не болтала без нужды и умела разбираться без лишних слёз. Я уже надевала пальто в прихожей, когда в замке повернулся ключ.
Я не успела понять, как оказалась в кладовке. В щель я следила, как Вадим достаёт телефон и прикладывает к уху.
Алло. Да, я уже дома. Пауза. Нет, старуха кудато смоталась, её нет. Он прошёл по коридору. Да не дёргайся ты, говорю.
Ей уже недолго осталось. Думает, авитаминоз или давление. Хмыкнул. Как всё закончится, квартиру быстро сольём, это дело нехитрое, и я сразу к тебе.
Заживём!
Я стояла, не шевелясь, держала ладонь у рта и смотрела сквозь щель на сына.
Ёлки, в аптеку опять забыл зайти, сказал он с раздражением. Придётся сейчас опять переться. Выругался. Ладно, скоро буду, жди.
Дверь хлопнула. На лестнице затихли шаги.
Я вышла из кладовки и встала посреди прихожей. Долго стояла, глядя на его куртку на вешалке, на ботинки у порога, на ключи от верхнего замка на полке. Нижний замок был только на моём ключе, запасного я никому не делала.
Собрала сумку за двадцать минут: документы, пенсионное удостоверение, маленькую фотографию Коли в рамке. Позвонила Василисе.
Мам, ты чего в такую рань? зевнула она в трубку.
Да я вот что думаю, Василиса. Возьму да приеду к тебе. Соскучилась.
Приезжай, конечно. Когда?
Сегодня.
Сегодня?! проснулась она окончательно. А Вадим как? Пусть тоже едет, я хочу наконец с братом увидеться.
Вадим на заработки уехал, калымить. Сейчас его нет. Я одна приеду.
Ну, напиши номер поезда, встречу.
Я убрала телефон, взяла вещи Вадима, скопившиеся за месяц: несколько футболок, бритвенный станок, потрёпанную книжку, аккуратно сложила в его сумку и застегнула молнию. Поставила её на лестничную площадку у входа.
Достала из кармана листок бумаги и ручку. Медленно, разборчиво написала:
«Вадим. Я тебя люблю, всегда любила и, видно, всегда буду любить, хоть ты и не заслужил. Поэтому в полицию не пойду. Но видеть тебя я больше не желаю. Никогда. Мама».
Сложила листок и положила поверх сумки. Вышла, закрыла дверь на нижний замок своим ключом, убрала его в карман пальто.
До станции метро «Печерская» добралась на автобусе, спустилась в подземку, села в вагон и, вместо рекламы над дверями, смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Поезд дёрнулся и пошёл.
До Киевского вокзала ехать было недолго, с пересадкой на «Контрактовую». На перроне было пусто и гулко. Купила билет до Харькова на дневной поезд, нашла лавочку в зале ожидания и села. Рядом какойто мужчина кормил голубей крошками булки; голуби толкались и перебегали лапами.
Я сидела и думала, что надо будет всё-таки рассказать Василисе. Не сегодня, не с порога, но рассказать. Она умная, поймёт и не станет причитать зря. О Вадиме старалась не думать вовсе получалось плохо.
Василиса встретила меня на перроне в Харькове, прибежала чуть не бегом и обняла сразу, крепко, ещё до всяких слов. Я уткнулась в её плечо и закрыла глаза.
Мам, прошептала она. Что случилось?
После расскажу, ответила я. Давай сначала домой.
Мы шли по перрону вместе, она несла мою сумку, солнце светило мягко. Я шла, думая о той банке с вишнёвым вареньем, стоящей на верхней полке в кладовке, запертой ещё прошлым августом, которую я так и не открыла. ПустьИ я поняла, что настоящая сладость не в варенье, а в том, как умеем прощать себя и других.
