Мишка, уже пять лет ждём. Пять. Врачи сказали, что ребёнка у нас не будет. А сейчас
Мишка, смотри! я остановилась у ворот, не в силах поверить глазам.
Он, неуклюже перейдя порог, прихрамывал под тяжестью ведра, полненного рыбой. Летний июльский холод пробирал до костей, но то, что я увидела на скамейке, заставило забыть о стужe.
Что там? Михаил поставил ведро и подошёл ближе.
На старой скамье у ограды стояла плетёная корзина. Внутри, завернутая в выцветший платок, лежал младенец.
Его огромные карие глаза смотрели прямо в меня без страха, без любопытства, просто смотрели.
Господи, выдохнул Михаил, откуда он взялся?
Я осторожно провела пальцем по его тёмным волосам. Малыш не шевнулся, не заплакал лишь моргнул.
В крошечном кулачке он держал листок бумаги. Я разжала пальчики и прочитала записку:
«Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Прости».
Надо звонить в полицию, нахмурился Михаил, чешет затылок. И в сельсовет сообщить.
Но я уже подняла ребёнка на руки, прижала к себе. От него пахло пылью дорог и немытыми волосами. Комбинезон был порван, но чист.
Аглая, Мишка тревожно посмотрел на меня, мы не можем просто так взять его.
Мы можем, я встретилась с ним взглядом. Мишка, пять лет ждём. Пять. Врачи сказали, что детей у нас не будет. А тут
А законы, документы Родители могут появиться, возразил он.
Я покачала головой: Не появятся. Чувствую, что нет.
Внезапно мальчик широко улыбнулся, будто понял наш разговор. Этого хватило. Через знакомых мы оформляли опеку и документы. 1993й был нелёгким годом.
Через неделю мы заметили странные моменты. Малыша, которого я назвала Ильёй, не тревожила ничья речь. Сначала думали, что он просто задумчив, сосредоточен.
Но когда соседний трактор загремел у окна, а Илья даже не пошевелился, сердце сжалось.
Мишка, он не слышит, прошептала я вечером, укладывая ребёнка в старую колыбелку, достаённую от племянника.
Михаил долго смотрел на огонь в печи, потом вздохнул: Съедем к врачу в Заріччя к Николаю Петровичу.
Доктор осмотрел Илью и, раскинув руки, сказал: Врожденная полная глухота. Операцию даже не обещайте это не тот случай.
Я плакала всю дорогу домой. Михаил молчал, сжимая руль так, что побелели косточки пальцев. Вечером, когда Илья заснул, он достал из шкафа бутылку.
Может, не стоит пробормотал он.
Нет, он налил полстакана и выпил залпом. Не отдадим.
Кого?
Его. Никак не отдадим, твёрдо сказал он. Сами справимся.
Как? Как обучать его? Как
Михаил прервал меня жестом:
Если надо ты научишься. Ты же учительница. Придумаешь чтонибудь.
Той ночью я не сомкнула глаз. Лежала, глядя в потолок, и думала:
«Как обучать ребёнка, который не слышит? Как дать ему всё, что нужно?»
Утром пришло осознание: у него есть глаза, руки, сердце. Значит, есть всё необходимое.
На следующий день я взяла тетрадь и начала составлять план. Искать литературу, выдумывать, как обучать без звуков. С этого момента жизнь наша изменилась навсегда.
Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна и рисовал подсолнухи. На его листах они не просто цветы они танцевали, кружились в особом танце.
Мишка, смотри, я коснулась мужа, входя в комнату.
Снова желтый. Сегодня он рад.
За эти годы мы с Ильёй научились понимать друг друга. Сначала я освоила дактилологию пальцевую азбуку, потом язык жестов.
Михаил усваивал медленнее, но самые важные слова «сын», «люблю», «гордость» выучил давно.
Школ для таких детей у нас не было, и я занималась с ним сама. Читать он выучился быстро: алфавит, слоги, слова. Считать ещё быстрее.
Но главное он рисовал. По всему, что попадалось под руку. Сначала пальцем по запотевшему стеклу, потом на доске, которую Михаил специально для него собрал. Позже красками на бумаге и холсте.
Краски я заказывала из Киева по почте, экономя, чтобы у мальчика были хорошие материалы.
Снова твой немой чтото чиркает? подколол сосед Сергей, заглядывая через забор. Какой от него толк?
Михаил поднял голову от грядки:
А ты, Серёжа, чем полезным занимаешься? Помимо того, чтобы клясться?
С сельским было непросто. Они нас не понимали. Дразнили Илью, оскорбляли. Особенно дети.
Однажды он вернулся домой с разорванной рубашкой и царапиной на щеке. Молчком показал мне, кто это сделал, Колька, сын деревенского старейшины.
Я плакала, обрабатывая рану. Илья вытирал мои слёзы пальцами и улыбался: будто говорило, что всё в порядке.
Вечером Михаил ушёл, вернулся поздно, ничего не сказал, но под глазом у него был синяк. После того случая никого больше не трогал Илью.
К подростковому возрасту рисунки изменились. Появился свой стиль странный, будто пришедший из другого мира.
Он рисовал мир без звуков, но в этих работах была такая глубина, что захватывало дух. Все стены дома были увешаны его картинами.
Однажды к нам приехала комиссия из района проверить домашнее обучение. Пожилая женщина с строгим лицом вошла, увидела картины и замерла.
Кто это рисовал? спросила она шепотом.
Мой сын, ответила я с гордостью.
Вам надо показать это специалистам, она сняла очки. Ваш мальчик у него настоящий дар.
Но мы боялись. Мир за селом казался огромным и опасным для Ильи. Как он будет без нас, без привычных жестов и знаков?
Поедем, настаивала я, собирая его вещи. Это ярмарка художников в районе. Тебе нужно показать свои работы.
Илье уже исполнилось семнадцать. Высокий, худой, с длинными пальцами и внимательным взглядом, который, казалось, замечал всё. Он нехотя кивнул спорить с мной было бессмысленно.
На ярмарке его работы повесили в самом углу. Пять небольших картин поля, птицы, руки, держащие солнце. Люди проходили мимо, бросали взгляды, но не останавливались.
Потом появилась она седая женщина с прямой спиной и острым взглядом. Долго стояла перед картинами, не шевелясь. Затем резко обернулась ко мне:
Это ваши работы?
Моего сына, кивнула я, указывая на Илью, стоявшего рядом, сложив руки на груди.
Он не слышит? спросила она, заметив, как мы общаемся жестами.
Да, с рождения.
Она кивнула:
Меня зовут Вера Сергеевна. Я из художественной галереи в Киеве. Эта работа женщина задержала дыхание, разглядывая маленькую картину с закатом над полем. В ней есть то, что многие художники годы ищут. Я хочу её купить.
Илья замер, вглядываясь в моё лицо, пока я переводила её слова своими неуклюжими жестами. Его пальцы дрогнули, в глазах мельнула недоверчивость.
Вы серьёзно не рассматриваете продажу? в её голосе звучала упорность профессионала, знающего цену искусства.
Мы никогда я запнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Понимаете, мы даже о продаже не думали. Это просто его душа на полотне.
Она достала кожаный кошелёк и, не торгуясь, назвала сумму ту, на которую Михаил полгода зарабатывал в своей столярной мастерской.
Через неделю она вернулась. Забрала вторую работу ту, где руки держат утреннее солнце.
А в середине осени почтальон принёс конверт.
«В работах вашего сына редкая искренность. Понимание глубины без слов. Сейчас именно это ищут настоящие ценители искусства».
Столица встретила нас серыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась крошечной комнатой в старом здании на окраине. Но каждый день приходили люди с внимательными глазами.
Они рассматривали картины, обсуждали композицию, цветовые решения. Илья стоял в стороне, наблюдая за движением губ, за жестикуляцией.
Хотя слов он не слышал, выражения лиц говорили сами за себя: происходило чтото особое.
Потом начались гранты, стажировки, публикации в журналах. Его прозвали «Художником тишины». Его работы будто безмолвные крики души находили отклик у каждого, кто их видел.
Прошло три года. Михаил не мог сдержать слёз, провожая сына на личную выставку. Я пыталась держаться, но внутри всё гудело.
Наш парень уже стал взрослым. Без нас. Но он вернулся. Однажды солнечным днём он появился на пороге с букетом полевых цветов. Обнял нас, взяв за руки, повёл через всё село, мимо любопытных взглядов, к далёкому полю.
Там стоял дом. Новый, белый, с балконом и огромными окнами. Село давно гадает, кто же этот богатый человек, который здесь строит, но хозяина никто не знает.
Что это? прошептала я, не веря глазам.
Илья улыбнулся и вынул ключи. Внутри были просторные комнаты, мастерская, книжные полки, новая мебель.
Сынок, Михаил ошарашенно осмотрелся, это твой дом?
Илья покачал головой и жестом показал: «Наш. Ваш и мой».
Потом вывел нас в двор, где на стене дома висела огромная картина: корзина у ворот, женщина со светлым лицом, держащая ребёнка, и надпись жестами: «Спасибо, мама». Я застывала, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по щекам, но я их не стирала.
Мой обычно сдержанный Михаил вдруг шагнул вперёд и крепко обнял сына, так что тот еле дышал.
Илья ответил тем же, а затем протянул руку ко мне. Мы стояли втроём посреди поля у нового дома.
Сегодня картины Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в областном центре и финансирует программы поддержки.
Село гордится им нашим Ильёй, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём в том же белом доме. Каждый утренний час я выхожу на крыльцо с чашкой чая и смотрю на картину на стене.
Иногда я задумываюсь что было бы, если бы в тот июльский утренний час мы не вышли? Если бы я не увидела его? Если бы испугалась?
Илья теперь живёт в Киеве, в большой квартире, но каждое воскресенье приезжает домой. Обнимает меня, и все сомнения исчезают.
Он никогда не услышит моего голоса. Но знает каждое слово. Он не слышит музыку, но создаёт свою из красок и линий. И, глядя на его счастливую улыбку, я понимаю: иногда самые важные мгновения жизни происходят в полной тишине.
