Риелтор Марина Сергеевна повисла на трубке, несколько секунд уставилась на телефон, будто он виноват.
За двадцать два года в этой сфере она продавала квартиры с обременениями, с прописанными родственниками, со старыми трубами и видом на кладбище. Однажды с попугаем, ругающимся на трёх языках. Но включить кота в договор как «объект», такого ещё не встречалось.
Итак, повторяю условия, прошептала она себе, листая блокнот. Двухкомнатная, проспект Победы, Харьков, третий этаж, шестьдесят два квадратных метра. Хозяйка скончалась в январе. Наследники сын и дочь из Одессы. Продать хотят быстро. Кота не берут, в приют не сдают, усыплять не разрешают. Кот прилагается.
Она вздохнула и добавила в объявление строку, от которой бы прострелил любого юриста: «В стоимость входит кот. Торг уместен».
Первый просмотр назначили на субботу.
Марина Сергеевна открыла дверь и впустила покупательницу высокую женщину лет пятидесяти пяти, в сером пальто. Та шагнула порог и остановилась. В квартире пахло так, как пахнет в домах, где давно живёт одинокий пожилой человек: лавандовым мылом, старыми книгами, лёгкой ноткой валерианы.
Алёна Петровна, представилась женщина, не протягивая руки. А где ваш «бонус»?
Кот сидел на подоконнике в широкой комнате огромный, рыжебелый. Он смотрел на Алёну Петровну без моргания, в его взгляде не было ни страха, ни любопытства, лишь усталое, бесконечное терпение.
Так смотрят те, кого уже бросали.
Алёна Петровна обошла квартиру молча. Провела пальцем по рядам книг на полке Чехов, Паустовский, Астафьев, уже почти развалившихся на крышках. Взглянула в кухню, где на стене висел отрывной календарь, застрявший на семнадцатом января. На подоконнике три горшка с сухой геранью. И миска. Чистая, пустая, стоящая ровно у левой ножки табуретки.
Его кто-нибудь кормит? спросила она, не оборачиваясь.
Соседка, ответила Марина Сергеевна. Тамара Ильинична из тридцатой шестой. Приходит два раза в день. Наследники ей за это платят. Немного, но платят.
Алёна Петровна вернулась в комнату. Кот не изменил позу сидел на подоконнике, поджав передние лапы, и смотрел в окно, где ветром качались голые февральские тополя, а между ними шла женщина с коляской.
Как его зовут?
Маркиз, сказали наследники.
Маркиз, повторила Алёна Петровна без эмоций.
Кот не повернул головы.
Через три дня она позвонила.
Марина Сергеевна, я подумала. Район хороший, метро рядом. Но цена всё равно выше рынка, даже с этим «добавлением». И ремонт нужен обои, линолеум. Я бы взяла, если скинут ещё триста гривен.
Попробую договориться, сказала Марина.
Наследники снизили цену на двести гривен. Алёна Петровна согласилась.
Оформление заняло три недели. Алёна Петровна приходила в квартиру ещё дважды с рулеткой и блокнотом. Мерила стены, делала записи, просчитывала. Кот наблюдал. Когда она во второй раз присела на корточки у окна, проверяя батарею, он спрыгнул с подоконника, подошёл и сел рядом в полуметре, не ближе.
Ну, здравствуй, произнесла она.
Маркиз мигнул один раз, медленно, и отвернулся.
Тамара Ильинична из тридцатой шестой оказалась крошечной, сухой женщиной с испуганными глазами. Она ждала Алёну Петровну у двери в день подписания акта приёма.
Вы новая хозяйка?
Надеюсь, так.
Позвольте рассказать о Маркизе. Нина Васильевна, прежняя владелица, царствие небесное, подобрала его десять лет назад. В ноябре, у подъезда, он был весь дрожащий. Она его вынесла, накормила, с тех пор он ни на шаг от неё не ушёл.
Тамара помолчала и, пониженным голосом, добавила:
Когда она упала, инсульт, прямо на кухне, он лежал рядом. Скорая приехала, дверь вскрыли, а кот был у её головы и не уходил.
Алёна Петровна стояла в дверном проёме, держала в руках связку новых ключей три штуки: два от замков, один от почтового ящика, в который уже некому было заглядывать.
Он не вредный, продолжила Тамара. Не царапает мебель. Только не даётся в руки. Я кормлю его два месяца, а он ко мне ни разу не подошёл. Ест, когда я выхожу. Ставлю тарелку и за дверь. Возвращаюсь пусто. Но рядом со мной ни разу.
Может, боится?
Не боится. Ждёт. Сядет у двери в шесть вечера, когда Нина возвращалась с прогулки.
Алёна Петровна переехала в субботу. Вещей было мало, она привыкла к компактности. Двадцать лет медсестрой в кардиологии, потом ординатор, потом сокращение, съёмная комната в Бирюлёво, от которой болели колени и душа. Собственное жильё казалось долгой мечтой, превратившейся в план. Деньги копились девять лет.
Грузчики внесли диван, два шкафа, коробки с посудой. Маркиз исчез. Алёна Петровна нашла его в кладовке он спрятался за гладильную доску, прижав уши, огромный и неподвижный.
Я понимаю, сказала она ему. Тебе трудно. Мне тоже.
Она поставила миску у левой ножки табуретки, на то же место, где стояла прежняя, и вышла, закрыв кухню.
Утром миска была пуста.
Прошёл месяц. Они жили параллельно в одних стенах, но в разных мирах.
Алёна Петровна вставала в шесть, пила кофе на кухне, шла на дежурство. Она устроилась в поликлинику на Профсоюзной, не в кардиологии, конечно, но после года безработицы выборов не было.
Маркиз появлялся на кухне только после щелчка замка. Она знала это, потому что оставляла на столе свой седой волос поперёк миски. Каждый вечер волос лежал на полу значит, кот поел.
По вечерам она сидела в кресле у окна и читала те же книги, оставшиеся от Нины Васильевны. Чехов был исписан мелкими пометками: в полях восклицательные знаки, одно слово: «да», «точно», «и у меня». Алёна читала их, чувствуя странное, не грусть, а узнавание, будто чужая женщина думала так же, как она.
Маркиз в это время сидел в коридоре, у входной двери. Каждый вечер ровно в шесть ждал.
В конце марта Алёна Петровна простудилась. Грипп за одну ночь опустил её: температура тридцать девять, ломота в каждом суставе. Она позвонила на работу, выпила парацетамол и легла. Встать, чтобы поесть, было невозможно. Встать, чтобы накормить кота, тоже.
Маркиз, позвала она из спальни хриплым голосом. Прости, сейчас не могу.
Тишина.
Сон пришёл тяжёлый, липкий, с гудящей головой. Проснулась от давления на ноги не сильного, а тёплого, живого.
Маркиз лежал у её ног, свернувшись калачом, смотрел на неё без моргания, серьёзно, внимательно. Впервые за месяц он был не в коридоре, не в кладовке, не за гладильной доской. Он был здесь.
Алёна Петровна не шевельнулась, боясь, что при движении он уйдёт. Она просто смотрела на него, а он на неё, и между ними было то молчание, в котором слова не нужны, потому что всё уже сказано.
Ты уже это знаешь, прошептала она.
Маркиз прижал уши, опустил голову на лапы и закрыл глаза.
Он не ушёл.
Три дня она болела, и три дня он лежал у её ног. Уходил лишь к миске; когда Алёна заставила себя встать, налить корма, он возвращался. На третий день, когда температура упала и Алёна сидела на кухне в одеяле с чашкой бульона, Маркиз запрыгнул на табуретку, сел рядом и замурлыкал.
Тихо, с хрипотцой, будто заново учился мурлыкать.
Алёна Петровна поставила чашку, сняла очки, протянула руку ладонь вверх.
Маркиз понюхал её пальцы и ткнулся лбом в ладонь.
Она заплакала. Не от умиления она не из тех, кто плачет от умиления. Она плакала, потому что вдруг осознала простую, ясную истину: купила чужую жизнь с чужими книгами и чужим котом, потому что своей её не хватало. А он остался в чужой жизни с чужой женщиной, потому что никак не мог уйти. Два обременения. Два «добавления». Два лишних существа, включённых в цену.
И вот они сидят на кухне рядом, ему пятнадцать кошачьих лет, ей пятнадцать шесть человеческих, и вместе им тепло.
Маркиз мурлыкал, а Алёна Петровна держала ладонь на его тяжёлой голове, думая, что, возможно, это и есть то самое когда не ждёшь, не ищешь, не просишь. А оно приходит.
К маю Алёна Петровна сняла старые обои мелкий коричневый цветочек, от которого квартира казалась темнее, чем была. Покрасила стены в тёплый молочный. Линолеум оставила денег сразу не хватало, но это уже не важно. Квартира перестала быть чужой. Она почти не заметила, когда это случилось.
Книги Нины Васильевны остались на полке. Алёна добавила свои полтора десятка. Чехов с пометками всё ещё стоит на прежнем месте. Иногда она открывает его вечером и читает не рассказ, а поля чужие «да», «точно», «и у меня», кивает.
Геранью она выбросила, засохшую, и только сейчас посадила новую, поставив на тот же подоконник, где Маркиз сидел в день первого просмотра. Теперь он сидит там реже, чаще на кресле рядом, иногда на её коленях, если вечер длинный, а книга хорошая.
В шесть часов он уже не ходит к двери.
В июне Марина Сергеевна, риелтор, случайно столкнулась с Алёной Петровной в «Пятёрочке» на проспекте Победы. Алёна стояла в очереди с пакетом кошачьего корма и кефиром.
Как квартира? спросила Марина. Не жалели?
Нет.
А кот?
Алёна Петровна помолчала, переложив корм из одной руки в другую.
Знаете, Марина Сергеевна, сказала она, тогда они зря снизили цену. Надо было поднять.
Марина рассмеялась. А Алёна Петровна нет. Она не шутила.
Дома её ждал Маркиз. Он сидел в прихожей у тапочек его новое место. Когда щёлкнул замок, он поднял голову и мигнул один раз, медленно.
Так встречают тех, кого действительно ждут.
