Чемодан уже стоял у входной двери, а на плите ещё тихо кипел борщ с пампушками. Как он его любил.
Игорь вытирал сухие руки полотенцем, почти не замечая, как взгляд скользит к знакомому затылку, к родинке за ухом, которую он тысячу раз целовал. И всё же не узнавал её.
Ты в командировку?
Нет, Марина. Я ухожу.
Эти слова повисли в кухне, как запах от коптильни.
Куда?
В другое место.
Ткань сорвалась из рук.
Игорь
Марина, без сцен. Мы оба знаем, что всё давно уже кончено. Я просто решился, а ты нет.
Кончено? она рассмеялась, нервно, слегка испуганно. У нас завтра годовщина. Восемнадцать лет.
Именно. Восемнадцать лет одного и того же борща.
Удар пришёлся точно под дыхание, она задохнулась.
Я бросила аспирантуру ради тебя. Я могла бы
Никем ты не могла бы стать. он улыбнулся так, как улыбаются, когда жалеют. Реставратор. Кому сейчас нужны иконы, пыль Я тебе дал жизнь: квартиру, машину, море каждый год.
Ты дал?..
Квартира на меня, но я не зверь. Поживи месяцдва, потом разберёмся.
Она схватила спинку стула, пальцы побелели.
Кто она?
Какая разница.
Кто?
Он посмотрел на часы.
Зинаида, тридцать два. Она живёт, Марина. Ходит в театр, катается на лыжах, смеётся. А ты давно превратилась в домработницу и сама этого не замечаешь.
Марина молчала, в горле застрял комок.
Игорь схватил чемодан, подошёл к двери и в глазах мелькнуло не сожаление, а досада как у хозяина, оставляющего старого пса в приюте.
Не переживай. Тридцать восемь не приговор. Наслаждайся свободой, Марина. Ты это заслужила.
Дверь захлопнулась.
Борщ на плите медленно остывал.
Первая неделя она не плакала. Ходила по квартире, как по музею чужой жизни: его рубашки, его зубная щётка, недопитая чашка на столе.
На восьмой день позвонила Василиса.
Мариночка, ты жив?
И в голосе прорвалось рыдание, соседка снизу даже спросила, всё ли в порядке.
Вас мне тридцать восемь. Я пустое место. Восемнадцать лет варила борщи, а кисть я даже не помню, когда последний раз её держала
А что помнишь?
Что?
Ты помнишь, почему пошла в реставрацию?
Вспомнилась Третьяковская галерея, ей было девятнадцать, она стояла перед «Троицей» и плакала от того, как люди умеют творить и сохранять.
Помню.
Тогда достань из кладовки краски. Я их видела пять лет назад.
Краски нашлись в обувной коробке под старыми шторами: засохшие, половина безнадёжно, но кисти целы. Их купили на стипендию, отказываясь от обедов.
Марина села на пол кладовки и заплакала, но уже иначе тихо, без криков.
Наутро записалась на платные курсы при Киевской академии художеств, деньги последние гривни, отложенные на відпустку, теперь уже не нужные.
Пошла к парикмахеру, отрезала косу, которую Игорь запрещал трогать двадцать лет. В зеркале увидела незнакомую женщину с острыми скулами и живыми, чуть злыми глазами.
Ну, здравствуй. Давно не виделись.
Три месяца учёбы: музеи, конспекты, ночные наброски сначала робко, потом уверенно. Руки помнили, что им не забывать.
В феврале позвонила Василиса.
Марин, помнишь Аркадия Львовича, с которым работает Мишка? У него умерла бабушка, дом достался в Калужской области, старый, с иконами, целая полка. Хотел выбросить
Не сметь! Марина подпрыгнула. Пусть не трогает!
Может, посмотрим? Он заплатит.
Завтра посмотрю.
Иконы были в плачевном виде: восемь штук, почерневшие, с отслоившимся левкасом, трещины. Марина склонилась над ними, сердце затрепетало.
Аркадий Львович, прошептала она. Это, наверное, XVII век, северные письма, очень ценное.
Он поднял бровь.
Сколько стоит?
Отреставрировать не скажу точно, но потом продать можно много.
А ты сможешь?
Марина посмотрела на почти выцветшие лики, увидела шанс единственный.
Смогу.
Работа заняла полгода. Сняла крошечную мастерскую на окраине Подолья, где запах растворителей был невыносим. Питалась хлебом с маслом, похудела на двенадцать кило, дважды плакала от отчаяния, когда работа чуть не провалилась. Однажды позвонила преподавательница в четыре утра она приехала через час с термосом.
И тогда появилась первая икона, освободившаяся, сияющая.
Марина, это чудо.
Это не чудо, а работа.
Он заплатил вдвойне. Через неделю позвонил его знакомый, потом знакомый знакомого, потом галерейщик с Пречистенки. Сарафанное радио самое быстрое радио в мире.
Прошёл год, потом ещё один. Марина переехала в съёмную, но уже свою квартиру с высокими потолками, мастерскую на Теремках, очередь заказов на полгода вперёд: два монастыря и частная коллекция известного предпринимателя, фамилия которого в деловых газетах пишут с придыханием.
Его звали Дмитрий Сергеевич Волохов. Он сам приезжал в мастерскую, не присылая курьеров, сидел у окна, наблюдал, как она работает, иногда привозил кофе.
Странный клиент, Дмитрий Сергеевич.
Я странный человек. Вы не против, если посижу?
Не против.
Сорок пять, вдовец, умные, уставшие глаза и руки пианиста, хотя он играл не на пианино, а на рынке слияний. Между ними ничего не было пока. Но Марина иногда ловила себя на том, что ждёт его приездов.
В тот вечер она не хотела никуда идти, но Василиса настояла: юбилей галереи в Подолье, весь киевский свет, клиенты, нельзя пропускать.
Марина надела простое чёрное платье, купленное месяц назад, жемчужные серьги подарок благодарного клиента, каблуки, от которых уже успела отвыкнуть.
Дмитрий Сергеевич заехал без водителя.
Вы сегодня
Что?
Сияете.
Она рассмеялась, понастоящему, впервые за долгое время.
В зале гудел разговор, лилось шампанское. Марина остановилась у картины Коровина, делая вид, что рассматривает её, просто перевела дыхание.
Марина?..
Обернулась. Перед ней стоял Игорь, уже постаревший, седой, с мешками под глазами, в руке бокал, рука слегка дрожала. Рядом молодая женщина, худенькая, с недовольным лицом, висела на его локте, как на вешалке, и капризничала:
Игорёк, пойдем, скучно
Погоди, Зинаида.
Он посмотрел на Марину, будто бы её не узнавал.
Ты? Это ты?
Здравствуйте, Игорь.
Ты как ты изменилась.
Время идёт.
Зинаида дернула его за рукав.
Кто это?
Это бывшая жена.
Зинаида бросила быстрый женский взгляд от туфель до серёжек, лицо чуть вытянулось.
Очень приятно. Я буду у бара.
И ушла, цокая каблуками.
Остались вдвоём, посреди зала, в толпе, но вдвоём.
Ты как сюда попал?
Работа. Я реставратор, здесь клиенты.
Реставратор? он заморгал. Серьёзно?
Серьёзно.
Марин он подошёл ближе, запах коньяка. Я должен сказать: я был идиотом.
Она молчала.
Эта Зинаида кошмар. Пустая, не умеет и яичницу пожарить. Всё время клубы, курорты, рестораны. Я устал, Марина.
Представляю.
Я развожусь. Уже подал. Он схватил её за руку. Давай попробуем снова. Ты же меня любила. Всегда любила.
Марина посмотрела на его пальцы чужие, когдато самые родные.
Мягко отступила.
Игорь. Ты помнишь, что сказал мне на прощание?
Он нахмурился.
Ты сказал наслаждайся свободой.
Марина, я не хотел
Подожди. Я хочу тебя поблагодарить, без иронии.
Ты действительно подарил мне свободу. Я долго её не могла «распаковать», как подарок, боящийся открыть. А потом открыла. Внутри оказалась я сама, та, кого я закопала восемнадцать лет назад.
Марина
Так что спасибо. И нет. Я не вернусь.
Но почему? У меня квартира, деньги, я обеспечу тебя
Игорь. Я сама себя обеспечиваю. Уже давно.
В этот момент подошёл Дмитрий Сергеевич, спокойный, с двумя бокалами.
Марина, вы готовы? Коллекционер из Одессы ждёт знакомства.
Да, Дмитрий Сергеевич. Конечно.
Он протянул руку, она приняла её. Игорь стоял, глядя им вслед, на её спину, на то, как уважительно склоняется к ней человек в дорогом костюме.
У бара Зинаида чтото ворчала, но он её не слышал.
Марина у дверей на секунду обернулась и, не торжественно, просто помахала, как знакомому, с которым давно расстались без обид.
Коллекционер оказался седым, грузным человеком с детскими голубыми глазами Борис Наумович. Целовал руку старомодно, кланялся, называл её «сударыня» без иронии.
Дмитрий Сергеевич рассказывал о вас чудеса. Я не верил, а теперь вижу, что не врал.
Вы ещё не видели моих работ.
Видел. Три месяца назад. «Богоматерь Умиление», XVIII век. Помните?
Марина вспомнила, полгода ушло на неё.
Это вы её купили?
Я. И хочу ещё. Есть одно деликатное дело, можно поговорить?
Они прошлись к окну, Дмитрий Сергеевич остался у колонны, ненавязчиво, но рядом. Марина ощущала его спину, от чего странно согревалось.
Краем глаза увидела Игоря, всё ещё у картины Коровина, один. Зинаида уехала, видимо, со скандалом. Он всё ещё смотрел в её сторону, но Марина больше не оборачивалась.
У меня есть икона, тихо сказал Борис Наумович. Новгородская, XVI век. Проблема в том, что её история непрозрачна.
Краденая?
Нет. Вывезена в двадцатые, потом прошла через Париж, НьюЙорк. Два года назад я купил её аукционно, легально, но хочу вернуть домой в её оригинальном виде. В XIX веке её сильно переписали, под записями, я уверен, скрывается шедевр.
Зачем вам это?
Борис Наумович помолчал.
Моя бабушка была из Новгорода. В 1924м году уехала. Отец её, священник, был расстрелян в 1937м. Я ищу эту икону сорок лет и наконец нашёл.
У Марины защипало в глазах.
Я возьмусь.
Работа над новгородской иконой должна была начаться через месяц, после документального согласования. А пока жизнь шла своим чередом.
В понедельник утром Марина пришла в мастерскую и нашла под дверью конверт без марки, записку неаккуратным почерком:
«Марин, надо поговорить. Не по телефону. Буду в среду в семь возле твоей мастерской, в кафе на углу. Если не придёшь пойму, но прошу. И»
Она долго смотрела на листок, сжималаразжимала его.
В среду в семь пришла. Игорь уже ждал за угловым столиком, чашка чая нетронутая. Встал, когда она подошла, слегка неловко.
Спасибо, что пришла.
У меня двадцать минут.
Я быстро. Он схватил чашку. Марина, без Зиныиды, без публики Я не сказал тогда в галерее правильно.
Как надо?
Он поднял глаза, в них блеснул настоящий страх тот, когда понимаешь, что сделал непоправимое.
Я накосячил так, что до сих пор не могу разгрести.
Да.
Что да?
Да, накосячил. Она сказала это без злости, как констатацию. Зачем звал?
Он помолчал, достал из кармана бархатную коробочку, потёртую. Марина мгновенно узнала её.
Бабушкино кольцо, тихо сказала она.
ПомОн протянул ей кольцо, и Марина, улыбнувшись, наконец ощутила, что всё закончилось.
