— Море отменяется, — сказал Леонид Иванов, не отрываясь от телефона. — К нам мама едет.
Я стояла в полутёмной комнате, раскрытый чемодан раскинутый на кровати. В руках — новый купальник, ещё с биркой. Первый за семь лет.
— Как отменяется? — аккуратно положила я купальник на подушку. — Билеты куплены. Невозвратные. Сто тысяч гривен, Леонид.
Он погладил переносицу и опустился на край дивана, как будто это был привычный ритуал, когда разговор шёл в сторону, которой ему не нравилось.
— Что я могу сделать? — пробормотал он. — Мама уже купила билет на поезд. Послезавтра будет. Я же не могу ей сказать: «Разворачивайся».
Семь лет мы были женаты. За всё время я ни разу не отдыхала: ни к морю, ни в санаторий, ни в соседний город на выходные. Первый год — медовый месяц в Сочи, три дня, потому что Надежда Павловна позвонила и сказала, что у неё давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят — в пределах нормы для её возраста. Я знала это точно, ведь я фармацевт и каждый день вижу такие цифры в рецептах.
С тех пор — ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планировали отпуск, появлялась Надежда Павловна, как часы. Четвёртый раз за семь лет, как будто по расписанию.
— Леонид, — я села рядом, пытаясь говорить ровно. — Мы копили на отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены, по двенадцать часов. Ты же видел, как я возвращалась домой уставшей.
— Вижу, — он всё ещё уткнулся в телефон. — Но мама важнее.
Я поправила очки, пальцы слегка поскользнулись — кожа рук, изъеденная антисептиками, была сухой, будто песок. Восемь лет в аптеке сделали её похожей на наждачную бумагу.
— Важнее чего? — спросила я.
— Важнее моря, Глафира, — он наконец посмотрел на меня. — Мама одна. Ей семьдесят четыре. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Понимала, что Надежда Павловна живёт в Воронеже, в трёхкомнатной квартире с соседкой, которая каждый день заходит к ней в гости. Она сама ходит на рынок, сама несёт сумки, сама делает заготовки на зиму — по двадцать банок. И каждый её «приезд» начинается одинаковым звонком: «Сынок, я соскучилась, приеду на недельку».
Эта «неделька» растягивалась на две, потом на три. Однажды она прожила у нас месяц, а ушла только потому, что соседка позвонила и сказала, что в квартире прорвало трубу.
— Я не буду отменять, — сказала я. — Поезжай сам, встречай маму. А я полечу.
Леонид поднял голову, будто я предложила что‑то непристойное.
— Куда ты полетишь? Одна? Без мужа?
— С Соней.
— Нет, — он встал. — Нет, Глафира. Мы семья. Или вместе, или никак.
И я сдалась, как и четыре раза до этого. Положила купальник обратно в шкаф, закрыла чемодан и убрала его на антресоль.
Сто тысяч гривен сгорели. Невозвратные.
Через два дня в прихожей стояла Надежда Павловна с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом маринованных огурцов.
— Ну, показывайте, что у вас, — сказала она, оглядывая коридор. — Обои-то пора менять. Леонид, ты что, с женой совсем за квартирой не следишь?
***
Надежда Павловна жила у нас три недели.
В первые два дня она переставила всё на кухне: кастрюли — в другой шкаф, специи — на другую полку, доски — под мойку, «потому что так гигиеничнее». Я работала по двенадцать часов и приходила домой, где ничего не могла найти.
— Надежда Павловна, — сказала я на третий день, открывая шкаф в поисках сковородки. — Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она посмотрела свысока, хотя я была выше её на полголовы.
— Ты, Глафира, привыкла к беспорядку. Это не порядок, а хаос. Кто ставит сковороду рядом с крупами?
— Мне так удобно, — ответила я.
— А мне — нет. И Леониду тоже. Да, Леонид?
Леонид сидел за столом, телефон в руках, плечи сгорбились, как всегда, когда мама к нему обращалась.
— Мам, — сказал он. — Ну ладно.
«Ну ладно» — всё, что я услышала. Не «Глафира права», не «мам, это её кухня». Просто «ну ладно».
На пятый день Надежда Павловна взялась за шторы. Я купила их в прошлом году — льняные, горчичного цвета, подбирала две недели, потому что они совпадали с обивкой кресла и подушками. Три тысячи гривен.
Я пришла с работы, а шторы лежали на кресле, свернутые. На окнах — белый тюль, который Надежда привезла с собой.
— Что это? — спросила я.
— Это нормальные занавески, — сказала она, постукивая пальцем по столу. — А не тряпки. Горчичный — цвет для больницы, не для дома.
Я молчала три секунды, затем сняла её тюль, сложила и положила на табуретку. Достала свои шторы и начала вешать. Руки не дрожали.
— Что ты делаешь? — голос Надежды стал ниже.
— Вешаю свои шторы, — ответила я, не оборачиваясь. — Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И цвет выбираю я.
Тишина длилась пять секунд, потом Надежда встала из-за стола и вышла из комнаты. Я услышала, как она набирает номер в коридоре. Голос был приглушён, но слова разборчивы: «Леонид, твоя жена хамит мне. Я не привыкла к такому обращению».
Леонид вернулся с работы раньше обычного. Дверь хлопнула так, что Соня в своей комнате вздрогнула.
— Что ты устроила? — спросил он, входя.
— Я повесила свои шторы.
— Мама расстроена! Она привезла всё, старалась, а ты даже спасибо не сказала!
Я посмотрела на его широкие плечи, которые сейчас были расправлены, потому что мать находилась не в комнате, а за стеной. При ней он горбился, при мне — держал спину прямо.
— Леонид, — сказала я. — Я сказала «спасибо» за огурцы, за варенье, за пирожки. Но шторы в моём доме выбираю я.
— Это НАШ дом!
— Тогда почему решения принимает твоя мама?
Он не ответил, потёр переносицу и ушёл к матери.
Вечером Соня подошла ко мне на кухню, тихая, с учебником в руках, будто пришла за водой.
— Мам, — сказала она. — Он ей звонит каждый раз перед отпуском. Я слышала.
— Что ты слышала?
— Он говорит: «Мам, мы едем тогда‑то». И она приезжает. Каждый раз.
Я поставила чайник, слушая, как закипает вода. Не случайность. Не совпадение. Четыре раза подряд — система.
Соня стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Мам, ты в порядке?
— Да, — ответила я. — Иди делай уроки.
Но в порядке я не была. Открыла телефон, нашла заметки и посчитала. Первый раз — медовый месяц, трёхместный тур, сто двадцать тысяч гривен. Второй — Турция, два года назад, сто девяносто тысяч. Третий — Калининград прошлой весной, билеты и отель пятьдесят тысяч. Четвёртый — эти сто тысяч. Шестьсот сорок тысяч гривен за семь лет. Всё сгорело.
Леонид за всё это время дважды возил маму в Кисловодск по санаторным путёвкам, каждый раз на общие деньги.
Я закрыла заметки, убрала телефон и налила себе чай. Руки были спокойны. Решение ещё не созрело, но внутри что‑то уже сместилось.
Через месяц после отъезда Надежды Павловны я позвала подругу на ужин. Валя работала со мной в аптеке, мы знали друг друга девять лет.
Леонид ушёл к приятелю смотреть футбол. Соня сидела в своей комнате. Мы с Валей открыли вино, нарезали сыр, расселись за кухонным столом. Первый нормальный вечер за долгое время.
— Как ты? — спросила Валя. — Куда этим летом?
— Никуда, — ответила я и улыбнулась. Привыкла к этому вопросу.
— Опять?
— Опять.
Валя покачала головой. Все знали.
Вдруг позвонили в дверь. Я открыла — на пороге стояла Надежда Павловна с сумкой и пакетом.
— Леонид сказал, заходи, ты одна дома, — сказала она. — Решила тебя проведать. Давно не виделись.
Месяц прошёл. И это «давно».
Она зашла, увидела Валю, села за стол. Я наливала ей чай, ведь вино ей не нравилось.
Минут десять разговор шёл спокойно. Потом Валя спросила:
— Надежда Павловна, а вы путешествуете?
И началось.
— А то! — воскликнула она, выпрямившись. — Леонид меня в Кисловодск возил. Два раза. Нарзанные ванны, массаж, горы. Красота!
Она повернулась ко мне.
— А ты, Глафира, где была в последнее время? Никаких фотографий от тебя не видела.
Я поправила очки.
— Нет, — ответила я. — Нигде.
— Видишь, — сказала Надежда, обращаясь к Вале, будто объясняя очевидное. — Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Леонид ей предлагает — она отказывает. Сама виновата. Я в свои годы уже весь Крым объехала.
Валя посмотрела на меня, губы сжала.
— Надежда Павловна, — сказала она. — Глафира не ездит не потому, что не хочет.
— А почему же?
Валя замолчала, взглядом ища разрешения.
И я ответила сама.
— Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, — сказала я ровным голосом. — Четыре раза за семь лет. Медовый месяц — вы позвонили, и мы вернулись. Турция — вы приехали за день до вылета. Калининград — то же. В этом году — море. Сто тысяч гривен невозвратных. Всего шестьсот сорок тысяч. Я посчитала.
Надежда Павловна перестала стучать пальцем по столу. Рука замерла над чашкой.
— Что ты несёшь?
— Я говорю цифры, — ответила я. — Не претензии, а факты. Даты могу назвать, если нужно.
Тишина.
Валя встала, сказала, что ей пора, я проводила её до двери. Вернувшись, увидела, как Надежда Павловна набирает Леонида.
Через двадцать минут он ворвался в квартиру.
— Зачем ты позоришь маму при посторонних? — стоял в прихожей, не снимая ботинки.
— Я не позорила. Я назвала суммы.
— Какие суммы? О чём ты?
— О шести‑сот сорока тысячах гривен, которые мы потеряли на отменённых поездках. За все годы нашего брака.
Леонид посмотрел на мать. Надежда стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Сынок, — сказала она. — Либо я, либо она.
— Мам, — потёр он переносицу.
— Она должна извиниться, — отрезала Надежда.
Леонид повернулся ко мне.
— Глафира, извинись перед мамой.
Я сняла очки, протёрла их пустой кофточкой. Без них всё казалось размытым — и он, и его мать, и прихожая с их ботинками.
— Нет, — сказала я. — Не буду.
— Тогда я уеду к маме, — сказал он. — Пока ты не придёшь в себя.
— Хорошо, — ответила я.
Он ждал другого ответа, я видела, как подёргивается его подбородок. Но молчала, и он тоже. Затем взял куртку и вышел. Надежда Павловна пошла за ним. Сумку с огурцами оставила у входа.
Я села на табуретку в пустой кухне. Ноги гудели после смены. Двенадцать часов за прилавком, а теперь вот это. Но внутри было ясно, как после грозы.
Он вернулся через три дня без извинений, без разговоров. Просто повесил куртку и сел ужинать. Надежда Павловна уехала обратно в Воронеж.
Но через неделю Леонид стал говорить короткими фразами: «Ужин готов?», «Где рубашка?», «Забери Соню». Я поняла, что он наказывает меня молчанием за то, что я не извинилась.
Через неделю я начала откладывать деньги на отдельный счёт, о котором он не знал.
Год пролетел. Соне исполнилось шестнадцать, я оформила ей загранпаспорт. Леонид подписал согласие, не спросив почему. Ему было всё равно, пока мама звонила.
В мае я купила билеты. Два — я иЯ поднялась на берег, где море шептало мне о свободе, а ветер уносил прошедшие годы.
