Телефон умолк. Вера стояла посреди кухни, прижимая трубку к груди обеими руками. Тётя Галя говорила всего четыре минуты — голос сухой, деловой, ни слезинки.
Данил сидел на диване, телевизор глухо бормотал. Он даже не обернулся, когда Вера появилась в дверях.
— Данил. Тётя Галя звонила. Мама умерла час назад.
Он кивнул, не отрываясь от экрана телефона.
— Угу. Жалко.
— Мне надо ехать. Сейчас же. Два часа дороги. Дай ключи.
Данил отложил телефон — не от того, что проникся, а от слова «ключи». Посмотрел на неё снизу с лёгкой досадой, будто она просила подвинуть шкаф.
— Нет. Машина нужна мне. Мама просила отвезти к тёте Зине. Я пообещал ещё на той неделе.
Вера не шелохнулась. Свет из кухни падал ей в спину, лицо оставалось в тени.
— Ты слышал, что я сказала?
— Слышал. Но она уже умерла. Куда спешить? Завтра сядешь на автобус, доедешь. А мать жива, ждёт. Я обещал.
Секунда. Другая. Третья.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Мать не подведу.
Вера шагнула в комнату. Встала прямо перед телевизором, чтобы Данил не мог отвернуться. Ему пришлось поднять взгляд.
— Я прошу один раз. Один. Подумай, что ты только что сказал. И повтори.
— Вера, не устраивай сцен. Я всё объяснил. Мать ждёт, я обещал. С твоими похоронами за ночь ничего не станет.
— С моими похоронами, — медленно повторила она.
— Ну, с похоронами. Ты поняла. Поедешь завтра. Всё устроят и без тебя, там тётка, соседи.
Вера наклонилась чуть ближе.
— Ты понимаешь, что это последний раз, когда я тебя о чём-то прошу? Не второй, не третий. Последний.
— Господи, Вера. Ты всегда из мухи слона делаешь. Один день! Один день подождёшь. Ничего не обвалится. Мать попросила — я еду. Точка.
— У меня мать умерла, Данил. А твоя едет в гости чай пить.
— Не передёргивай. Она давно ждала, Зина её ждёт. Я обещал. Хочешь, чтобы я слово нарушил?
— Я хочу, чтобы ты вспомнил, с кем живёшь. И что для меня значит этот день.
— Я помню. Но порядок есть порядок. Живые важнее.
Вера выпрямилась. Посмотрела на него так, будто запоминала лицо. Без ненависти. С чем-то окончательным.
— Хорошо, — сказала она.
Это «хорошо» прозвучало ровно. Без обиды, без надрыва, без дрожи. Данил не придал значения — он уже тянулся к пульту.
*
Вера вышла в коридор. Открыла верхний ящик комода — тот, что Данил не открывал за семь лет. Достала плотную папку: паспорт, свидетельство на квартиру, техпаспорт на машину, банковские документы. Всё на её имя. Уложила в сумку.
Сняла с крючка оба комплекта ключей от машины. Надела куртку. Обулась.
— Ты куда? — крикнул Данил из комнаты.
— Еду. Прощаться с матерью.
— На чём? Я же сказал — машина нужна мне!
Вера открыла входную дверь. Данил уже стоял в коридоре — босиком, с пультом в руке, с нелепым видом оскорблённого хозяина.
— Машина оформлена на меня. Всегда была. Квартира — тоже. Когда вернусь, замок будет другой. Твои вещи сложу у двери. Заберёшь сам или вынесу.
— Ты чего несёшь?
— Я не несу. Я говорю. Внятно и один раз.
— Вера, стой. Стой! Ты не можешь просто…
— Данил. У меня мать умерла. А ты мне объяснил, что тебе нужнее машина — отвезти свою к сестре на чай. Всё, что нужно было услышать. Больше между нами ничего нет. Собирай вещи.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Внизу хлопнула подъездная дверь. Через минуту он увидел из окна, как она садится за руль — спокойно, без суеты, не оглядываясь. Завела двигатель. Выехала со двора. Даже не посмотрела вверх.
Данил стоял посреди коридора. Набрал её номер — длинные гудки, без ответа. Написал: «Верни машину. Ты обалдела?» Прочитано. Тишина. Ещё одно: «Хватит дурить. Мать ждёт, мне ехать надо». Прочитано. Тишина.
Через двадцать минут позвонила мать.
— Данил, ты когда за мной заедешь? Зина уже стол накрыла.
— Тут такое, мам. Вера забрала машину.
— Как забрала? Это же ваша машина!
— Формально… на неё оформлена.
— Ну и что? Ты муж! Скажи ей, пусть вернёт!
— Она не берёт трубку. Я перезвоню.
Он сел на диван. Обошёл квартиру. Всё выглядело так же — мебель, занавески, полки. Но Вера вынула из этого дома документы, ключи и себя. Три вещи, на которых всё держалось.
Телефон зазвонил. Вера. Он схватил трубку.
— Вера! Наконец-то. Слушай, давай без…
— Заткнись, — сказала она тихо и коротко, как щелчок. — Я скажу один раз. Квартира моя. Бабушка оставила, документы на моё имя, ты это знаешь. Машину я купила до брака. Деньги на карте — мои, ты за семь лет ни копейки не отложил. В кармане твоей куртки две тысячи — хватит на такси для твоей матери. Впритык, но хватит.
— Вера, подожди…
— Замок сменю сегодня, попрошу соседку Инну впустить мастера. Твои вещи сложу. Будут стоять у двери. Два дня. Потом вынесу на помойку.
— Ты не имеешь…
— Имею. Каждая бумага, каждая подпись. Всё моё. А ты за семь лет не удосужился оформить на себя даже чайник.
— Это подло!
— Подло — сказать жене, что ей не надо ехать хоронить мать, потому что тебе нужна машина отвезти свою на чай. Вот это подло. А я просто забираю своё.
Тишина в трубке длилась четыре секунды.
— Вера, я перегнул. Ну дурак, ляпнул. Давай поговорим нормально, когда вернёшься.
— К тебе не вернусь. Всё кончено. Больше не звони.
Гудки.
Данил сидел с телефоном в руке. Набрал ещё раз — абонент недоступен. Ещё раз — то же самое. Она заблокировала его номер.
Он полез в карман куртки. Две мятые купюры. Тысяча и тысяча гривен. Она и это рассчитала — ровно столько, чтобы хватило на такси до тёти Зины и обратно. Ни копейкой больше.
Карта пуста — он проверил. На других счетах — ноль. Он никогда не интересовался. Ему хватало того, что давала Вера. Квартира — её. Машина — её. Деньги — её. Он жил в чужом доме семь лет и ни разу об этом не задумался.
Мать ждала у подъезда. Маленькая фигура в зелёном пальто, с пакетом гостинцев для сестры. Такси остановилось, она села, оглядела салон.
— Такси? Серьёзно? А где машина?
— У Веры.
— Так забери!
— Она на ней уехала. Насовсем.
Мать помолчала. Уставилась в спинку переднего сиденья.
— Что значит — насовсем?
— То и значит. Она ушла. Сказала, чтобы я вещи забрал за два дня. Замок сменит сегодня.
— Из-за чего?
— Из-за того, что я сказал ей не ехать на похороны. Сказал, что машина нужнее.
Мать повернулась к нему. В глазах — не раскаяние. Растерянность. Она не понимала, как просьба подвезти до сестры могла обернуться катастрофой.
— Ну ты и сказанул, Данил.
— Я не думал, что она вот так…
— А надо было думать! Что у женщины мать умерла, а ты ей — «подождёшь»? Ты в своём уме был?
— Ты сама просила отвезти!
— Я просила отвезти. Я не просила жену на похороны не пускать! Это ты сам додумал!
Такси ехало по городу. Счётчик тикал. Данил смотрел на цифры — они росли, и каждая гривна откусывала от его последних денег. Когда машина остановилась у дома тёти Зины, на счётчике было восемьсот. Обратно — ещё столько же. Остаток — на еду. Может быть. На день.
Мать вышла. Обернулась. Пакет с гостинцами мялся в руках.
— И куда ты теперь?
— К тебе. Если пустишь.
— У меня комната и кухня, Данил. Раскладушка в кладовке.
— Значит, раскладушка.
Она покачала головой. Ушла к подъезду. Дверь за ней закрылась.
Данил остался стоять на тротуаре. В кармане — тысяча двести гривен мелочью и мятыми купюрами. На карте — пустота. За спиной — город, в котором у него больше нет ни одного квадратного метра.
Он достал телефон. Набрал номер Веры. Длинные гудки. Потом — механический голос: «Абонент недоступен».
Убрал телефон. Посмотрел на свои руки — пустые. Как и всё остальное.
А Вера в это время стояла в комнате своей матери. Тётя Галя — справа, соседи — позади. Она делала то, что должна была сделать. Прощалась. Потому что для неё мёртвые заслуживали не меньше уважения, чем живые. И уж точно — больше, чем муж, который за семь лет так и не понял, рядом с кем он жил.
