Дневник. Мой день.
Сегодня утром я проснулась раньше обычного. Не от будильника, от тишины. Олег уже ушёл на работу. Полгода назад это казалось фантастикой.
Вчера он пришёл вечером, бросил на тумбочку пачку соли – зарплата. Молча заглянул в холодильник, сам разогрел себе котлету. Я сидела в углу с книгой, не стала мешать.
Помню день, когда всё переломилось. Он стоял на кухне в одном носке, который мы не могли найти три недели, и требовал обед в час дня. А я уходила на вторую смену. Двадцать четыре года замужем – и ни разу не слышала, чтобы он спрашивал про обед в такое время.
– Я ухожу, – сказала я тогда. – В холодильнике полно.
– А разогреть? Ты же знаешь, я сам этого не люблю.
Сорок восемь лет, руки-ноги целы, а котлету разогреть – ниже его достоинства.
Он уволился с завода полгода назад. Поссорился с начальником, хлопнул дверью. Я думала – отдохнёт, найдёт лучше. Первый месяц рассылал резюме. Потом перестал. Дом незаметно превратился в место, где один спит, а второй обслуживает.
Вставал к часу, иногда к двум. Завтрак под крышкой – свежий, тёплый. С работы прихожу – тарелка немытая, крошки, кружка с засохшим чаем. Готовила трижды в день. К ночи ещё лёгкое – он привык перекусывать после полуночи.
– Ты же жена, – говорил он, когда я заикалась про усталость. – Это твоя обязанность. Мужик – добытчик, баба – очаг.
Добытчик спал до обеда. Очаг в семь утра выходил на мороз.
Я молчала. Сколько раз – не сосчитать. Но в тот день внутри что-то щёлкнуло. Я перестала ставить завтрак под крышку. Перестала будить. Хочешь есть – кухня вот, плита работает.
– Это что, я теперь сам должен? – удивился он вечером.
– Сам, – ответила я и ушла спать.
Он долго гремел дверцами, искал, чем заесть обиду. А я лежала и думала: откуда он вообще берёт деньги всё это время?
Ответ я знала. Просто боялась произнести вслух.
Деньги он брал с моей карты. Восемьдесят тысяч – моя зарплата бухгалтера в логистике. Двенадцать часов за компьютером в конце квартала. Из этих восьмидесяти пятнадцать уходило Кириллу – сын учится в другом городе, снимает комнату. Остальное – еда, коммуналка, кредит за ремонт, который мы делали вдвоём, пока Олег работал. И он сам – исправно заказывал наушники, правильный кофе в зёрнах, ещё что-то.
– Откуда деньги на доставку? – спросила однажды.
– С карты перевёл. А что? Мы же семья.
Семья. Я работала, он тратил.
Однажды я пришла после аврала. Двенадцать часов без обеда. В подъезде держалась за перила. Открываю дверь – он на диване, телевизор орёт, банка холодного в руке.
– О, пришла. Ужина нет. Сделаешь?
Я стояла в пальто и смотрела на него.
– Олег, я приношу восемьдесят тысяч. Я плачу за всё, за тебя плачу. Ты полгода лежишь. А я в полночь должна жарить тебе ужин?
Он скривился.
– Опять ты про деньги. Меркантильная стала.
Я хотела сказать: раньше я была дурой. Но смолчала.
На работе рассказала Тоне. Мы пятнадцать лет сидим рядом, она знает меня больше, чем сестра. Тоня помешала кофе и сказала спокойно:
– А ты уволься.
– В смысле?
– В прямом. Раз он считает, что содержать семью – не его дело. Посмотрим, как он на ноль проживёт. Ты же сама на грани.
Я засмеялась. Но мысль зацепилась.
Через неделю залезла в выписку – за одну неделю две тысячи улетели на доставку пива. Пока я считала чужие миллионы, муж пропивал мои, не вставая с дивана.
Открыла hh, нашла четыре вакансии – по его специальности, две рядом с домом. Скинула ссылки.
– Вот. Позвони.
– Кладовщик? Ты серьёзно? Я начальником смены был.
– У тебя один статус – безработный. Уже полгода.
– Найду по себе. Не гони лошадей.
Вечером зашла Тоня за бумагами. Олег при ней развернулся: и работу ему не ту предлагают, и жена пилит. Тоня молчала. А я вдруг услышала себя со стороны:
– Знаешь, Тоня, мой муж считает, что кормить семью – обязанность жены. А его – спать до обеда и выбирать вакансии по статусу. Двадцать четыре года я думала, что вышла замуж за мужчину. А оказалось – за большого мальчика на содержании.
Стало тихо. Олег побагровел.
– Ты чего при людях?
– А ты при людях рассказываешь, чего я тебе должна. Чем я хуже?
Тоня ушла, не допив чай. А я стояла и чувствовала: решение созрело.
Ночью не спала. Слушала его сопение и считала: подушка есть, отложена на чёрный день. Он пришёл.
Наутро написала заявление на увольнение. Отнесла своими руками. Две недели отработки – и свободна.
Тоня чуть кофе не пролила.
– Я же в шутку!
– А я всерьёз услышала, – ответила я. Стало легче.
Вечером сказала одну фразу. Без крика, без слёз.
– Олег. Я уволилась.
– Куда? Зачем? А деньги?
– Вот именно. Две недели – и ноль. Ты полгода твердил, что добытчик – мужик. Корми. А я отдыхаю. Буду спать до обеда, как ты.
– Ты с ума сошла? А жить на что?
– Не знаю. Это твоя обязанность – добывать. Ты сам так сказал.
Он заметался по кухне.
– Это шантаж! У нас сын учится!
– У нас сын. И я двадцать четыре года тащила и его, и тебя. Теперь твоя очередь.
Он орал, что я предательница, что нормальная жена поддерживает, а не добивает. Я слушала и думала: где была эта поддержка, когда я жарила ему котлеты после двенадцати часов? Он ни разу не сказал спасибо за полгода.
Он хлопнул дверью. А я осталась на кухне одна. Чайник остыл. Руки перестали дрожать. Я сидела и слушала, как тикают часы. Не чувствовала ни вины, ни страха – только усталость, отпускавшую по капле.
Налила чаю. Достала печенье, спрятанное от него на верхней полке. За окном шёл снег. Я пила чай и понимала: завтра не надо вставать в семь. Не надо никого кормить. Можно просто спать.
Прошло два месяца.
Первые недели я честно ничего не делала. Спала, гуляла, тратила подушку только на себя. Олег ждал, что сломаюсь. Холодильник пустел, и до него дошло: кормить теперь некому, кроме него.
Он нашёл работу. Сначала злился, ходил чёрный. Потом тихо листал те вакансии, что я когда-то скинула. Устроился кладовщиком. Тем самым, что «не по статусу».
Дома не разговариваем. По делу: купи хлеба, вызови мастера. Он уверен, что я выжила его голодом. Рассказывает всем – матери, друзьям, соседу. Свекровь теперь здоровается сухо, поджимает губы.
А место себе я нашла сама – в другой фирме, ближе к дому, спокойнее. Не от страха, а от желания. Сплю до восьми. Готовлю один раз в день, если самой хочется. Подушка цела. И странно – мне с ним под одной крышей уже не тошно, потому что он наконец встаёт раньше меня.
Помирились? Нет. Тепло? Нет. Он до сих пор уверен, что я перегнула. Может, он прав.
А я сплю спокойно. Впервые за полгода.
Правильно ли я сделала – ушла сама, оставила нас обоих на нуле, чтобы он встал с дивана? Или перегнула – ведь риск был, что оба останемся без копейки, а сын учится?
