Геннадий вернулся с охоты злой, как оса в банке. Сапоги скинул у порога — один влево, другой вправо. Куртку швырнул на крючок, промахнулся, даже поднимать не стал. Прошёл на кухню, загремел чайником.
Наташа сидела в комнате, листала телефон. Слышала, как муж ходит — тяжело, нервно, каждый шаг будто претензия. Рыжий пёс Фунтик лежал у её ног, положив морду на лапы. Уши прижал, хвостом не вилял. Он всегда чувствовал, когда хозяин в таком настроении, и старался не попадаться на глаза.
— Так, — Геннадий встал в дверном проёме, руки в боки, как делал всегда, когда произносил что-то, по его мнению, окончательное. — Пёс для охоты не годится. Бестолочь, а не собака. Натаскивал-натаскивал — толку ноль. Утка падает — он сидит. Заяц мимо — зевает. Надо избавляться.
Наташа подняла глаза. Посмотрела на мужа спокойно, внимательно, как смотрят на человека, который сказал что-то очень глупое, но ещё сам этого не понял.
— Избавляться? — переспросила она, словно пробуя слово на вкус.
— Ну а что? Кормить дармоеда? Охотничья собака должна охотиться. А этот… — Геннадий махнул рукой в сторону Фунтика, который прижался к Наташиной ноге ещё плотнее. — Завтра отвезу к Петровичу, может, согласится убрать. А нет — так на трассу выкину.
«На трассу выкину» — вот тут что-то внутри Наташи щёлкнуло.
Она молча встала. Фунтик тут же поднялся за ней, тревожно глядя снизу вверх. Наташа прошла мимо мужа в прихожую, открыла антресоль и достала чемодан — большой, синий, на колёсиках. Тот самый, с которым когда-то ездили в Одесу, когда ещё ездили куда-то вместе.
Геннадий проследил за ней взглядом, но ничего не сказал. Решил, видимо, что жена затеяла сезонную перекладку вещей.
Но Наташа открыла Генкину половину гардероба.
Рубашки — раз, два, три, четыре. Аккуратно. Трусы, носки — в боковой карман. Джинсы — одни выходные, одни рабочие. Свитер серый, подарок матери. Бритвенный станок из ванной. Зубная щётка.
Геннадий появился в дверях спальни и несколько секунд молча смотрел. Потом дошло.
— Ты это что делаешь?
— Чемодан тебе собираю, — ответила Наташа тем же тоном, каким говорила «ужин на плите» или «хлеб кончился».
— Какой чемодан? Зачем?
— Ну ты же сказал — избавляться надо. Вот я и избавляюсь.
Геннадий моргнул. Потом сел на край кровати медленно, будто ноги подвели.
— Из-за собаки?
— Не из-за собаки. Из-за тебя.
Она застегнула молнию и выпрямилась. Фунтик тихо вошёл в комнату и лёг у порога, будто караулил.
— Я тебе скажу, Гена, раз уж пошёл разговор. Ты Фунтика дармоедом называешь. Охотиться не умеет, толку нет. А давай посчитаем, от кого тут толк есть.
— Наташ, ну что начинаешь.
— Фунтик утку не приносит, это правда. Зато он каждое утро встречает меня так, будто я полгода в командировке была. Лапу кладёт на колено, когда я плачу. А я плачу, Гена, часто. Потому что ты приходишь с работы — и в телевизор. С охоты — на диван. Со мной последний раз нормально разговаривал, когда счёт за электричество большой пришёл. Три предложения подряд — это было событие.
Геннадий открыл рот.
— Сравнила тоже — я и собака.
— Не сравниваю. Констатирую. Фунтик живой. Чувствует. Любит. Просто так, бескорыстно. Ему не нужно, чтоб я была худая или борщ варила. Ему нужно, чтоб я была. Ты, Гена, когда последний раз радовался, что я есть?
Тишина в комнате повисла, как бельё на верёвке — тяжёлая, мокрая, неудобная.
Геннадий смотрел на чемодан. Потом на жену. Фунтик поднял голову и посмотрел на него без обиды, без злости. Просто посмотрел. Собаки не умеют держать зло, у них для этого сердце слишком большое.
— Я же не всерьёз, — сказал Геннадий. — Погорячился. Мужики смеялись.
— Мужики смеялись. И ты, чтоб перед ними стыдно не было, решил живое существо выбросить. Которое тебе доверяет. Которое бежит к тебе, когда ты домой приходишь. А что ты его выкинешь — он не знает. Он думает, что ты хороший.
Геннадий потёр лицо руками. Щетина кололась — не брился два дня на охоте.
— И что, чемодан — это серьёзно?
Наташа помолчала. За окном воробьи скандалили на рябине. Холодильник загудел и замолчал.
— Серьёзно, Гена. Дело не в Фунтике. Фунтик — последняя капля. Ты так про живое существо — «избавиться», «на трассу». А если завтра я не угожу — тоже избавишься? К маме отвезёшь — не пригодилась, мол, забирайте?
— Ну загнула.
— Это ты загнул. Давно. Перестал видеть, что вокруг живые. Я живая. Фунтик живой. Мы не инструменты. Не ружьё, которое можно продать, если криво стреляет. Мы семья. А семьёй не разбрасываются.
Геннадий сидел и чувствовал себя так, как давно не чувствовал. Раньше-то как — он сказал, жена согласилась. Не потому, что Наташа бесхарактерная. Она умела промолчать — терпеливо, по-бабьи. Берегла. Сглаживала. А он привык, что можно говорить любую чушь — и ничего не будет.
А вот — бывает.
Фунтик подошёл к Геннадию и ткнулся мокрым носом в руку. Просто подошёл, потому что видел: человеку плохо. А когда плохо — надо быть рядом. Фунтик это знал не умом — нутром, всей своей рыжей шкурой.
Геннадий посмотрел на пса. На мокрый нос, карие глаза, на хвост, который робко шевельнулся — мол, ну что, мир?
И тут его проняло. Не до слёз — мужик всё-таки. Но что-то перевернулось внутри, как лодка на волне — бултых, и ты уже по другую сторону.
— Наташ. Убери чемодан.
— Зачем?
— Потому что, — он погладил Фунтика по голове, — дурак я.
— Это я знаю. Вопрос — дурак, который всё же учится, или которому хоть кол на голове теши.
Геннадий усмехнулся. Даже сейчас — умела.
— Учится. Прости. За Фунтика. И за всё.
Наташа подошла к чемодану, расстегнула. Достала бритву, щётку, положила на тумбочку.
— Рубашки сам повесишь.
Геннадий кивнул. Наклонился к Фунтику и почесал за ухом.
— Ну что, дармоед, — голос его дрогнул. — Живём дальше?
Фунтик завилял хвостом так, что чуть не снёс торшер. Подпрыгнул, лизнул в нос. Сел и посмотрел на обоих с тем выражением, которое бывает только у собак: абсолютного, ничем не заслуженного счастья.
На следующую охоту Геннадий поехал без Фунтика. Вернулся с двумя утками и пакетом сахарных косточек с рынка.
— Это кому? — спросила Наташа, хотя и так знала.
— Дармоеду, — буркнул Геннадий. И улыбнулся.
А чемодан Наташа убрала обратно на антресоль. Но не глубоко. Так, чтобы можно было достать.
На всякий случай.
Урок я вынес простой: собака не учит охоте, она учит жизни. Если человек способен выбросить того, кто его любит, ради чужого смеха, то пропасть у него внутри глубже любой охотничьей ямы. Счастье — не в добыче, а в том, кто тебя встречает.
